Той ночью, сбросив бархатный камзол и надев поношенную, грубую рубаху и плащ с капюшоном, Теодор с Рораном за спиной вышел в зловонный переулок. Воздух здесь был густым, пах гнилью, мочой и дешёвым дымом.
Первый же вечер стал для него ударом. Он видел детей, спящих на голых камнях в обнимку с крысами. Видел стариков с пустыми глазами, копошащихся в помойках. Слышал кашель, доносящийся из каждой второй двери — чахотку, «болезнь трущоб». Он видел, как торговец гнилыми овощами требовал у женщины последнюю медную монету за морковку, и та, рыдая, отдавала. Роран держался рядом, молчаливый и напряжённый, рука всегда на рукояти кинжала.
«Это столица, — думал Теодор, и горечь подкатывала к горлу. — Сияющий Айнхар. А в его тени — это. Если здесь так, то что творится в Ущелье Стынущих Ветров? На Ржавых Озёрах? В Долине Теней, о которых пишут в отчётах односложно: «налог не собран, население вымерло»?»
Он чувствовал не просто вину. Он чувствовал яростное, беспомощное бешенство. Его предки украли у этого мира магию, а его дядя-регент разворовывал то, что осталось, украшая дворцы, пока люди умирали в грязи.
В одну из таких вылазок они забрели в самый бедный квартал, к огромному, мрачному зданию с вывеской «Лечебница Святого Альбана». Отчаяние здесь витало в воздухе плотным туманом.
— Зайдём? — тихо спросил Роран.
— Надо, — сквозь зубы проговорил Теодор.
Внутри царил организованный хаос. Стоны, плач, тихие молитвы. Перегруженные монахини и уставшие лекари метались между койками. И тут его взгляд упал на неё.
Она стояла у койки с ребёнком, склонившись над ним. Её одежда была простой, но чистой, волосы убраны в строгий пучок. Но не это привлекло его внимание. Её лицо. Оно было сосредоточенным, полным такой глубины сострадания и внутренней силы, что он замер. Её руки лежали на груди мальчика, и она что-то тихо ему шептала. И в этот миг ребёнок, бледный и покрытый испариной, перестал метаться и глубоко, ровно вздохнул. На его лице появился румянец. Лекарь, подошедший проверить пульс, оторопело отступил.
Девушка подняла глаза, чтобы перевести дух, и их взгляды встретились.
Для Теодора мир перестал существовать. Время растянулось, превратив эту секунду в вечность. Он увидел не просто лицо — увидел суть. В её глазах цвета синего сапфира плескалась такая глубина сострадания и такая несгибаемая сила, что у него перехватило дыхание. Это было похоже на удар — но не кулаком, а чем-то невесомым, пронзившим его прямо в солнечное сплетение. Боль от осознания собственной никчёмности в этом сверкающем дворце исчезла, сменившись острым, почти болезненным чувством узнавания. Он чувствовал себя так, будто всю жизнь шёл по тёмному коридору и вдруг увидел в конце свет. И этот свет была она.