День выдался каторжным. С утра — изнурительная практика в Цитадели, где её, «плебейку-биоманта», заставляли снова и снова демонстрировать контроль над силой, словно она была редким зверем в клетке. Потом — Лечебница Святого Альбана, где каждый взгляд, полный боли, вытягивал из неё каплю сил. Ева шла по направлению к «Вечерней Лилии», чувствуя, как ноги подкашиваются, а в голове гудит от перегруза.
Но у неё был долг. Чувство долга было тяжелее любой усталости.
Мадам Амариллис ждала её в кабинете, сидя с необычайно прямой спиной. Лёд в её голубых глазах слегка подтаял, уступив место сдержанному ожиданию.
— Я начала думать, что твой новый статус заставит тебя забыть старых благодетелей, — сухо заметила она.
— Я не забываю, мадам, — тихо ответила Ева, подходя. — Повернитесь.
Она положила руки на знакомое место между лопаток, где застарелый мышечный панцирь был твёрже камня. Сегодня она работала не просто точечно, а пыталась «переучить» тело, показать ему память о расслаблении, о свободе. Это было похоже на попытку разогнуть многовековой дуб, заржавевшую пружину. Через двадцать минут мадам вздохнула — долгий, глубокий звук, почти стон облегчения.
— Лучше, — констатировала она, не оборачиваясь. Голос её звучал менее резко. — Твой долг… сокращается. Но не исчерпан.
— Я знаю, — сказала Ева. Она и не хотела, чтобы он исчерпался. Эти сеансы были её якорем в бурном море новой жизни, напоминанием о том, с чего всё началось.
Затем были девушки. Лилиан с вечной головной болью от напряжения.
— Евочка, ты волшебница, — простонала та, когда боль отпустила. — Я б без тебя с ума сошла.
Элоиза потребовала «подзарядку», как она это называла, — лёгкий импульс, снимающий общую усталость.
— Чтобы сверкать для этих увальней, нужны силы, — смеялась она, но в её глазах читалась искренняя благодарность.
Но настоящая работа ждала её в дальней комнате, где лежала новенькая, Алия. Девушке было лет шестнадцать, и её привезли из провинции всего месяц назад. Сегодня с ней «развлекался» важный, но грубый клиент.
Алия лежала, зарывшись лицом в подушку, её худенькие плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. На щеке цвёл синяк, а когда Ева осторожно откинула одеяло, её внутреннее зрение ослепила картина множественных микроразрывов, ушибов и глубокого, унизительного шока, прошивающего всё тело, как яд.
— Алия, это я, Ева, — прошептала она, садясь на край кровати. — Я помогу. Дыши.
— Оставь… всё равно… ничего не изменить… — выдохнула девушка сквозь слёзы.
— Это неправда, — твёрдо сказала Ева, кладя тёплую ладонь ей на лоб. — Боль можно убрать. А память… память сделает тебя сильнее, если не дашь ей сломать себя.