— Я сыта по горло, — прошипела она, и брызги слюны попали Евангелионе в лицо. — Сыта твоим присутствием, твоей милой рожицей, твоими глазами — её глазами! Я больше не намерена терпеть такую бесстыдницу под одной крышей с моими невинными дочерьми! Думала, я позволю тебе повторить путь твоей распутной матери? Выскочить замуж за какого-нибудь простака и сбежать от семьи? Лишиться содержания и наследства? Обречь всю родню на бедность? Нет!
— К-к-какое нас-с-с-ледство? К-к-какое с-с-содержание?
— НЕВАЖНО!!!!
Она выпрямилась, и в её позе, во всём её существе, была ледяная, бесповоротная решимость.
— Я дала согласие Брумвику Саломеру. Через неделю будет свадьба.
Мир покачнулся. Евангелиона почувствовала, как пол уходит из-под ног. Брумвик Саломер. Его имя было в этой деревне синонимом чего-то неуютного, тёмного. Да, он был богат по местным меркам. Его двухэтажный, грубо сколоченный дом с амбаром, ломящимся от товара, был самым заметным в округе. Но его богатство, нажитое на торговле шкурами, не могло перебить того ореола, что витал вокруг него — тяжёлого, въедливого смрада дубильных веществ, пота, дешёвого табака и чего-то ещё, самого страшного — запаха смерти, который, казалось, навсегда въелся в его кожу и одежду.
— Нет… тётя, умоляю вас… я сделаю всё, что угодно… я буду больше собирать трав… наймусь на работу… только не это… — слова вырывались хриплым, чужим шёпотом. Она цеплялась взглядом за лицо Марселины, пытаясь найти хоть каплю жалости, но видела лишь гранит.
— «Нет»? — передразнила её тётка, и её тон стал ядовито-сладким. — Думаешь, у тебя есть выбор? После того, как ты выставила нас на посмешище? После ночи, которую ты провела неизвестно где и с кем? Саломер — твой единственный шанс не остаться на улице. Будь благодарна, что такой солидный человек согласился взять тебя, опозоренную, в жёны. Он даёт тебе имя, кров, положение. А ты мне тут со своими «нет»!
Аглая, всё это время молча наблюдавшая за разворачивающейся драмой с видом человека, попавшего на дурное представление, наконец поднялась. Она бросила взгляд на рассыпанные травы, брезгливо сморщилась и, не сказав ни слова, направилась к выходу. Её отъезд, тихий и стремительный, был красноречивее любых слов — дело было сделано, товар испорчен, а значит, и её присутствие здесь более не требовалось.
Вскоре после её ухода в доме вновь появился он. Его появление было сродни природному катаклизму. Брумвик Саломер не просто вошёл — он вполз, заполнив собой дверной проём, заслонив своим тучным, грузным телом скудный свет из окна. Воздух в горнице сразу стал спёртым, густым. От него пахло, как от его заведения, — застарелым жиром, несвежей кожей, прогорклым пивом и ещё чем-то животным, первобытным.