— Наконец-то явилась! — её голос не кричал, он визжал, как туго натянутая струна, готовая лопнуть. — Где пропадала, подлая тварь?! А? Целую ночь! Вся деревня утренними молоками обменивается, а моя племянница — нет, не племянница даже — подкидыш благородных кровей по лесам шляется! С кем это ты там «травы собирала», падшая девка?!
Евангелиона попыталась было поднять корзину, как щит, но рука Марселины, быстрая и цепкая, как у хищной птицы, вышвырнула её прочь. Прутья корзины с хрустом ударились о стену, а бесценные травы разлетелись по грязному, замызганному половику. Аглая ахнула, её рука с перстнями инстинктивно потянулась к рассыпанному золоту мха, но тут же отдёрнулась, будто боясь запачкаться в этом скандале.
— Я… я выполняла ваш приказ, тётя. Вот, посмотрите… — голос Евангелионы предательски дрогнул. Она чувствовала себя не восемнадцатилетней девушкой, открывшей в себе великий дар, а снова маленькой, испуганной девочкой, которую за каждый проступок ставили в угол на колени на горох.
— Молчать! — Марселина плюнула на рассыпанные травы. — Не смей на меня смотреть своими подлыми глазёнками! Ты опозорила наш дом! Моё доброе имя, которое я ценой пота и крови сохраняла! Ты — точь-в-точь твоя мать! Та же блудливая кровь!
Из-за её спины, словно тень, материализовалась Астерия. Она была облачена в своё недавно сшитое платье цвета увядшего мака, и его кричащая яркость казалась кощунственной в этой убогой обстановке. На лице её играла сладкая, торжествующая улыбка.
— Я всегда знала, — начала Астерия, растягивая слова, словно смакуя их. — В ней эта гниль сидит. Материнская. Правильно её, знатную-то, от рода отрекли — видно, почуяли скверну. А ты, Гелька, ничем не лучше. Бесстыжая. Легкополая. Кто тебе теперь, дармоедке да блуднице, руку подаст?
— Мама, может, она правда заблудилась… — робкий голосок Мелании донёсся из тёмного угла, где та сидела на сундуке, сжимая в руках край своего скромного, серенького платья. Её большие глаза были полны слёз.
— Заткнись, дура! — обернулась к ней Астерия. — Ты что, её покрываешь? Тебе тоже накладно будет!
Марселина подошла к Евангелионе вплотную. От неё пахло горьковатой пылью, сушёным зверобоем, смешанным с затхлостью старого сеновала; едкой печной сажей, въевшейся в грубую ткань платья, и кисловатым потом. Вся эта сложная палитра перебивалась удушающе-сладким, почти липким запахом дешёвых духов, напоминавших испорченный леденец, который намертво прилипал к ноздрям и горлу, не давая вздохнуть свободно. Этот знакомый, омерзительный запах детства и унижений.