Он был одет дорого, но отвратительно: бархатная безрукавка была в жирных пятнах, дорогая рубаха из грубого полотна застёгнута криво, обнажая заросший волосами живот. Его борода, некогда густая, а теперь редкая и седая, была спутана и испачкана, а из-под нависших бровей смотрели маленькие, заплывшие жиром глазки-щёлочки, в которых теплился тусклый, но ненасытный огонёк.
— Ну вот, многоуважаемая Марселина, и дождался, — его голос был хриплым, как скрип несмазанной телеги. Он обошёл комнату медленным, тяжёлым шагом, и его взгляд, словно сальная тряпка, скользнул по Евангелионе, задерживаясь на линии бёдер, на груди, на губах. — Здравствуй, невестушка.
Он протянул свою руку — толстую, с короткими пальцами, покрытыми старческими пятнами и тёмными волосками. Грубо, без тени нежности, он сжал её подбородок, заставив поднять голову. Его прикосновение было липким, горячим и отвратительным.
— Красота… — просипел он, и его дыхание, пахнущее луком и больными зубами, окутало её. — Дикая. Необъезженная. Люблю таких. Приручу. Будешь у меня, как та лиса в клетке, — сначала бьёшься, а потом смиряешься.
Он громко, отрывисто рассмеялся, и этот звук был похож на предсмертный хрип.
— Свадьбу через неделю, как и договаривались, — заявил он, наконец отпустив её, будто бросив ненужную вещь. — И так уж слишком долго ждал вашего благородного согласия. Девка взрослая, пора бы и за дело приниматься. Хозяйство у меня большое, детей нарожает, порядок наведёт. А то тут, вижу, баловали её.
Астерия смотрела на эту сцену, не скрывая злорадства. Мелания, бледная как полотно, отвернулась к стене, её плечи мелко дрожали.
Когда Саломер ушёл, утянув за собой вонючее облако своего присутствия, в доме воцарилась гробовая тишина. Евангелиона, не в силах больше стоять, поднялась на чердак. Она сжалась в комок на своём жидком тюфяке, вцепившись пальцами в колени до боли. Холод, поселившийся внутри с момента объявления приговора, не проходил, а лишь сковывал её всё сильнее. Она чувствовала на коже прикосновение его липких пальцев, видела его взгляд, слышала его хриплый смех. Это было хуже любой раны, которую она могла бы увидеть своим даром. Это было осквернение самой её сути.
Она была в ловушке. Сила, которая пульсировала в её жилах, сила, способная исцелять и дарить жизнь, оказалась бессильной перед грязными расчётами, жестокостью и пошлостью этого мира.
Но именно в этот момент абсолютного отчаяния, глядя в щель крыши на одинокую, холодную звезду, она почувствовала не страх, а яростное, всепоглощающее сопротивление. Оно поднималось из самых глубин её существа, из той самой искры, что зажглась после прочтения древней книги. Она не будет принадлежать этому человеку. Она не позволит сломать себя, как сломали магию этого мира.