Когда слуги наполнили глубокую медную ванну, я заперла дверь. Я с отвращением сбросила с себя лохмотья маркитантки — грубую юбку, пропитанную запахом конского пота, дыма и чужого страха, и шагнула в воду.
Я погрузилась в ванну с головой, чувствуя, как кипяток блаженно обжигает мое озябшее, покрытое синяками тело. Я яростно терла кожу жесткой губкой с густым ароматным мылом, раз за разом смывая с себя въевшуюся копоть походных костров, дорожную пыль, жир от котлов с гуляшом. Но главное — я пыталась смыть с себя весь тот липкий, парализующий ужас, который преследовал меня с десятого августа.
Вода быстро становилась серой, мутной, а я плакала и терла кожу до красноты, словно совершая обряд крещения. С каждой сброшенной каплей грязи я словно рождалась заново. Я сбрасывала с себя грубую, защитную шкуру безымянной кухарки и, сантиметр за сантиметром, снова становилась Анной Воронцовой. Женщиной, имеющей имя, достоинство и право на жизнь без страха.
Когда я, облаченная в чистое, тонкое полотняное платье — самое простое, без кружев и вышивок, какое удалось наспех купить в местной лавке, но казавшееся мне сейчас роскошнее любых королевских шелков, — вышла в гостиную, мой муж уже ждал меня.
Василий Петрович стоял у огромного окна. Он был гладко выбрит, отмыт и переодет в свежий, превосходно сшитый темный сюртук. К нему, вместе с чистой одеждой, мгновенно вернулась его былая аристократическая стать, властная осанка дипломата и привычка держать голову высоко поднятой. Но когда он обернулся ко мне, я с болью заметила, что в уголках его губ залегла новая, горькая складка, а в глазах навсегда затаилась темная, тяжелая тень пережитого в Париже кошмара.
В руках он держал стопку свежих швейцарских газет. Пахло типографской краской, и этот запах внезапно показался мне тревожным.
Он подошел, бережно, словно хрустальную святыню, взял мое лицо в ладони и поцеловал мои влажные после мытья волосы. От него исходил аромат хорошего одеколона и табака. Он жестом пригласил меня присесть на мягкий диван с изогнутыми ножками.
— Мы вовремя успели вырваться, душа моя. Словно проскользнули в закрывающуюся дверь, — негромко произнес граф, разворачивая шуршащие листы. Его голос звучал ровно, но в нем слышалось скрытое напряжение государственного мужа, анализирующего катастрофу. — Французская республика не только выстояла. Она расправляет плечи и переносит огонь своей революции на соседей. Послушай сводки, Анна. Это уже не просто гражданский бунт. Это война за передел мира.
Он пробежал глазами по колонкам мелкого текста, его брови нахмурились, и он начал зачитывать сухие, безжалостные факты: