Граф крепко прижал меня к себе, зарывшись лицом в мои волосы.
— Я знал, что ты поймешь, моя смелая девочка. Мы спасем его. Слово Воронцова.
В эту ночь мы долго не могли уснуть, прислушиваясь к завыванию парижского ветра за окном. А на следующий день я сама, ни слова не говоря, принесла в библиотеку, где снова прятался Франсуа, тарелку с горячими пирожками и положила ее рядом с томиком Монтеня. Юноша поднял на меня свои огромные, полные боли глаза, и я просто ободряюще, по-матерински улыбнулась ему, давая понять: здесь он в безопасности.
глава двадцать девятая
Глава 29.Салон Талейрана и тени уходящей эпохи.
К сентябрю тысяча семьсот девяностого года политический ландшафт Парижа изменился до неузнаваемости. Те, кто еще вчера скромно сидел в тени, сегодня вышли на авансцену, залитую безжалостным светом Революции.
Самым ярким примером этой метаморфозы стал наш старый знакомый по карточным баталиям — Шарль Морис де Талейран-Перигор. Епископ Отёнский, хромой бес и гений выживания, стремительно взлетел на самый Олимп. В феврале он успел побывать председателем Учредительного собрания, но главным его шедевром стала грандиозная экономическая реформа. Именно Талейран, князь церкви, хладнокровно предложил и провел декрет о национализации и распродаже всех церковных земель Франции.
Теперь он не просто ходил по чужим приемам. Он их устраивал.
Его новый салон поражал утонченной, рафинированной роскошью, которая резко контрастировала с криками голодной толпы на улицах. Когда мы с Василием Петровичем переступили порог его резиденции, мой внутренний историк приготовился к увлекательнейшему спектаклю.
Талейран встречал гостей лично. Опираясь на свою элегантную трость, он подошел к нам. В его бледных, проницательных глазах светился ум человека, который только что сорвал банк, но делает вид, что играл на медные гроши.
— Граф Воронцов. Графиня, — его обволакивающий, бархатный голос совершенно не изменился. Он изящно поцеловал мою руку. — Ваше присутствие — истинное украшение этого вечера. Признаться, я скучаю по нашим партиям в пикет. Никто в Париже не умеет так красиво блефовать, как вы, Василий Петрович.
— Блеф нынче перешел из карточных салонов в залы Национального собрания, монсеньор, — с легкой, непроницаемой улыбкой парировал мой муж. — И, смею заметить, вы играете там весьма крупными ставками.
Талейран лишь тонко усмехнулся, принимая комплимент. Затем его лицо приняло выражение почтительной озабоченности.
— Смею надеяться, вести из Петербурга благоприятны? Как здоровье вашей великой Императрицы? Ее политический гений всегда восхищал меня.