Когда он закончил, дворянство и духовенство разразились аплодисментами и, согласно этикету, надели шляпы.
А затем произошло то, от чего по залу пронесся испуганный шепот.
Депутаты Третьего сословия, которые по старинным правилам должны были стоять с непокрытой головой в присутствии монарха, как один человек, молча и с вызовом надели свои черные треуголки.
Это был первый, явный, дерзкий жест неповиновения. Оскорбление величества.
Людовик растерялся. Он близоруко моргнул, явно не понимая, что делать. Тишина в зале стала звенящей, тяжелой. Королева побледнела от гнева. Вместо того чтобы приказать охране снять с них шляпы или произнести гневную отповедь, неуклюжий монарх совершил очередную нелепость: он просто снял свою собственную шляпу. Дворянам и духовенству ничего не оставалось, как последовать его примеру.
Зал выдохнул, но это был выдох не облегчения, а потрясения.
— Вот и всё, — еле слышно прошептала я, комкая в руках шелковый веер. Мой мозг Алисы из двадцать первого века только что зафиксировал конец французской монархии. — Он уступил. Он показал слабость.
— Вы правы, душа моя, — мрачно подтвердил Василий Петрович, откидываясь на спинку стула. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась холодная ярость профессионального политика, наблюдающего за фатальной ошибкой дилетанта. — Король только что сам короновал толпу. С этой минуты он здесь больше не хозяин.
Мы покинули Зал Малых забав в тяжелом, гнетущем молчании. Вокруг нас бурлила нарядная, возбужденная версальская толпа, обсуждающая детали нарядов королевы и длительность министерских речей. Они не понимали, что только что присутствовали не на открытии парламента, а на параде обреченных.
Карета покатилась по дороге обратно в Париж. Я смотрела на профиль своего умного, жесткого мужа, и внутри меня крепла одна-единственная мысль: нам нужно бежать отсюда. Бежать как можно скорее, пока этот черный, безликий траур Третьего сословия не затопил улицы настоящей кровью.
глава восьмая
Глава8.Граф Мирабо.
Май тысяча семьсот восемьдесят девятого года выдался в Париже и Версале не по-весеннему душным. Но эта духота была не столько климатической, сколько политической.
После катастрофического, слабого выступления короля на открытии Генеральных штатов государственная машина Франции просто замерла. Три сословия вступили в глухое, вязкое противостояние. Дворянство и духовенство требовали голосовать по старинке — по сословиям. Третье сословие, помня о своей подавляющей численности, уперлось насмерть, требуя поголовного голосования. Никто не хотел уступать. Версаль превратился в гигантский, гудящий котел, под которым с каждым днем всё сильнее разгоралось пламя народного гнева.