Политика выплеснулась из залов заседаний на улицы, в парки и кофейни. Одним из таких мест стало кафе «Амори» в Версале, где по вечерам собирались самые радикально настроенные депутаты.
Василий Петрович, чьи связи проникали сквозь любые стены, снял для нас небольшую ложу на втором этаже, нависающую прямо над главным залом кофейни. Мы сидели в полумраке, отделенные от остального пространства легкой деревянной решеткой, пили превосходное бургундское и наблюдали за тем, как внизу творится история.
В тот вечер зал был набит битком. Студенты, буржуа, мелкие клерки и сами депутаты Третьего сословия толпились между столиками, жадно ловя каждое слово ораторов. Воздух был сизым от табачного дыма и пропитан запахом дешевого вина и пота.
Внезапно гул голосов стих, словно по невидимому сигналу. Все взгляды устремились ко входу. Толпа почтительно, с каким-то мистическим благоговением расступилась, пропуская внутрь человека.
— Смотрите внимательно, Аннушка, — тихо произнес граф Воронцов, наклоняясь ко мне и указывая концом своей трости на вошедшего. — Вот он. Человек, который сегодня держит сердце Франции в своем кулаке. Граф де Мирабо. Депутат от Третьего сословия.
Я придвинулась к деревянной решетке, вглядываясь в фигуру внизу, и едва не отшатнулась.
Оноре Габриэль Рикети, граф де Мирабо, был чудовищно, невообразимо уродлив. Природа и судьба отыгрались на нем по полной программе. Огромная, непропорциональная голова, глубокие, багровые рытвины от перенесенной оспы, исказившие черты лица, массивный, мясистый нос и тяжелая челюсть. Он был грузен, носил небрежно сбитый набок парик, напоминавший львиную гриву, и двигался с какой-то звериной, хищной тяжестью.
«Квазимодо во плоти», — мелькнула в голове потрясенная мысль.
Но стоило этому человеку дойти до центра зала и открыть рот, как его физическое уродство перестало существовать.
Это была магия чистой воды. Мирабо не говорил — он гремел. Его баритон, глубокий, раскатистый, пробирающий до самых костей, заполнил собой всё пространство кофейни. Он начал с тихих, вкрадчивых интонаций, жалуясь на несправедливость двора, а затем его голос стал набирать силу, подобно надвигающейся буре.
Он говорил о правах народа. О том, что Третье сословие — это и есть нация. Он обрушивал громы и молнии на головы надменных аристократов и ленивых епископов. Каждое его слово, каждый жест огромных рук били точно в цель. Он дирижировал толпой, как гениальный маэстро — оркестром. Люди в зале плакали, кричали от восторга, сжимали кулаки. Их глаза горели фанатичным огнем.