Справа от нас, утопая в роскоши, рассаживалось духовенство — Первое сословие. Епископы и кардиналы в алых мантиях и тяжелых фиолетовых сутанах выглядели как ожившие портреты эпохи Возрождения. Мой взгляд скользнул по их рядам и безошибочно выцепил знакомую фигуру: Шарль Морис Талейран сидел с невозмутимым видом, чуть опираясь на свою трость. Он не смотрел на алтарь. Он внимательно, словно ястреб, изучал зал.
Слева располагалось Второе сословие — дворянство. О, это было море перьев, золотого шитья, шелка и надменности! Герцоги и маркизы в шляпах с белыми плюмажами и парадных камзолах переговаривались, свысока поглядывая на остальной зал. Они чувствовали себя хозяевами жизни, уверенными, что приехали сюда лишь за тем, чтобы милостиво позволить королю немного увеличить налоги для черни.
А прямо перед нами, в глубине зала, плотной черной массой сидело Третье сословие.
Контраст был разительным, почти оскорбительным. По строгому приказу двора (еще одна фатальная, унизительная ошибка протокола!), депутаты Третьего сословия были обязаны явиться в скромных черных суконных костюмах и коротких черных плащах, без шпаг и плюмажей. Шестьсот человек — юристы, врачи, коммерсанты, писатели — цвет нации, представляющий девяносто шесть процентов населения Франции, были одеты как стайка нахохлившихся ворон перед стаей павлинов.
Но именно от этой черной, безликой массы исходила пугающая, первобытная энергия. В их молчании чувствовалась сжатая пружина.
— Посмотрите на них, Анна, — негромко произнес Василий Петрович, склонившись к моему уху. Он тоже не сводил глаз с Третьего сословия. — Двор одел их в траур, желая унизить. А они носят этот траур как униформу армии, готовой к бою. Это уже не просители. Это прокуроры.
Внезапно зал огласился звуками фанфар. Все присутствующие поднялись со своих мест. В ложу, расположенную на возвышении, вошел король Людовик XVI в сопровождении королевы Марии-Антуанетты и принцев крови.
Король выглядел еще более тучным и неуклюжим в своем роскошном одеянии, чем во время утреннегоlever . Он тяжело опустился на трон, водрузив на голову шляпу с бриллиантовым аграфом. Королева села рядом, ее лицо, покрытое толстым слоем пудры, казалось застывшей, высокомерной маской.
Людовик начал свою речь.
Я вслушивалась в его высокий, глуховатый голос, надеясь услышать хоть каплю государственного величия, хоть намек на понимание катастрофы. Но король говорил лишь о пустой казне, о необходимости новых займов и о своей отеческой любви к подданным. Ни слова о конституции, ни слова о реформах или равенстве налогообложения. Он говорил так, словно обращался к непослушным детям, которых нужно слегка пожурить за перерасход карманных денег.