— Голодной смертью не помрем, матушка-графиня, — басовито констатировал Архип, освещая свечой наши богатства. — Мяса и сыра на полгода хватит, если с умом расходовать. А хлеб девки сами напекут из того, что есть.
— Отлично, Архип Васильевич. Прикажите мужчинам забаррикадировать черные ходы и держите ружья заряженными, — кивнула я, чувствуя легкое облегчение. Мы сидели в укрепленном бункере с полной автономностью.
Когда я вернулась в гостиную, Василий Петрович сидел в кресле, укутав ноги пледом. Его всё чаще мучил глухой кашель, предвестник той самой болезни, которой я так боялась. Он наблюдал за моими перемещениями по дому с легкой, гордой полуулыбкой.
— Слышал, вы отменили свежую выпечку и перевели мой дом на военное положение, госпожа генерал? — хрипловато поинтересовался граф.
— Багеты нынче слишком дорого обходятся, Василий Петрович, — я подошла к нему и заботливо поправила плед на его коленях. — Придется вам вспомнить гвардейскую молодость и привыкать к сухарям и солонине.
Граф накрыл мою руку своей горячей ладонью и благодарно сжал.
— С такой интендантшей, душа моя, я готов выдержать любую осаду, — тихо ответил он. — Пусть санкюлоты пожирают друг друга на улицах. За нашими дверями правит ваш здравый смысл.
Я села на пуф у его ног, глядя на пляшущие в камине языки пламени. За окнами ревел обезумевший Париж, но внутри нашего дома, среди запахов копченого мяса, старого вина и ружейного масла, мы были готовы держать оборону до конца.
глава восемнадцатая
Глава 18 Иллюзия контроля
Маркиз де Лафайет ворвался в наш дом так, словно сам захватил Бастилию. Его синий мундир был безупречен, эполеты сверкали, а лицо выражало смесь праведного гнева и искреннего, почти мальчишеского возмущения. За его спиной, в дверях гостиной, маячили двое адъютантов, охранявших покой нашего «пострадавшего» дома.
— Мадам графиня! — воскликнул он, бросаясь ко мне через всю комнату и хватая мои руки. — Мне донесли... Этот ужас, эта мерзость в Сент-Антуанском предместье! Я клянусь вам, я не успокоюсь, пока каждый из этих подонков не будет найден и вздернут на фонаре! Моя Национальная гвардия прочесывает квартал дом за домом!
Василий Петрович полулежал в кресле, укутанный в пледы. Несмотря на бледность и последствия воспаления легких, его взгляд оставался прежним — холодным, проницательным и совершенно невосприимчивым к театральному пафосу.
— Маркиз, — негромко произнес муж, прерывая тираду Лафайета. — Ваша забота трогает. Но не находите ли вы, что вешать людей без суда, пусть даже они заслуживают этого, не совсем соответствует тем идеалам свободы, за которые вы так ратуете?