— Дипломатия монархов оторвана от реальности, — горько усмехнулся Василий Петрович. — Герцог Брауншвейгский искренне верит, что чернь в ужасе падет на колени перед его угрозами. Но сегодня этот манифест тысячами копий разлетелся по всему Парижу. И знаешь, каков результат? Ярость. Абсолютная, слепая ярость. Теперь для каждого санкюлота на улице этот документ — прямое и неоспоримое доказательство того, что король Людовик вступил в сговор с врагами Франции. Монарх официально стал предателем нации.
Последствия этой чудовищной политической ошибки не заставили себя долго ждать. Всего через два дня,тридцатого июля , рухнула последняя баррикада, защищавшая остатки государственного порядка.
Вечером в наш особняк тайком пробрался Жозеф. Он был без мундира, в простом темном плаще, наброшенном поверх гражданского сюртука.
— Я больше не ношу эти эполеты с гордостью, Ваше сиятельство, — хрипло произнес он, отказываясь от предложенного вина. — Сегодня Законодательное собрание издало новый указ. Отныне в Национальную гвардию официально разрешено вступать гражданам из рабочего класса. Тем самым «пассивным гражданам», которые даже не платят налогов.
Жозеф закрыл глаза, словно пытаясь отогнать страшное видение.
— Это конец Гвардии как регулярной силы. Они открыли арсеналы для всех. Пивовары, грузчики, мясники с боен, безработные бродяги — теперь они все законные гвардейцы, вооруженные ружьями и пиками. Ими больше не командуют офицеры. Ими командует слепая ненависть к королю и аристократам. Улица получила законное право убивать.
Мы с мужем переглянулись в повисшей тяжелой тишине. Особняк Воронцовых, несмотря на все его железные решетки и дипломатический статус, внезапно показался мне хрупким карточным домиком, стоящим на пути сорвавшейся с гор лавины. Я сунула руку в карман, где лежал заветный ключ от нашей маленькой, тайной мансарды на улице Сен-Тома-дю-Лувр. Час, когда нам придется бежать в трущобы, чтобы спасти свои жизни, был уже совсем близок.
глава пятьдесят шестая
глава 56.
Накануне бури и гимн из Марселя
Конец июля принес в столицу немыслимую жару и новых, еще более радикальных гостей.Тридцатого июля в Париж вступили батальоны добровольцев-федератов с юга, из Марселя.
Я стояла у окна за плотно задвинутыми шторами, вслушиваясь в ритмичный, пугающий гул, доносящийся с улиц. Марсельцы шли стройными, загорелыми колоннами, пыля стоптанными башмаками, и во всю мощь своих луженых глоток распевали тот самый военный гимн Рейнской армии, о котором нам рассказывал Жозеф. Эта песня, принесенная южанами, теперь обрела новое имя — парижане начали называть ее «Марсельезой». От ее кровожадного припева, разносившегося над крышами, по спине бежал холодок.