— Анна... — хрипло выдохнул он, забыв в этот момент о субординации.
— Бьянка была права, — мой голос дрожал от смеси шока, горечи и обиды за обманутую подругу. — Боже мой... Бьянка всё видела, а я убеждала её, что она сошла с ума от ревности! Вы...
—Мы любовники, мадам, — жестко, с мучительной прямотой оборвал меня Жозеф. В его глазах читалась та же непреклонность, с которой он когда-то защищал нас от парижской толпы. — Это мой грех, моя вина и мое проклятие. Не смейте винить в этом её.
Анабель всхлипнула и, выйдя из-за его спины, упала передо мной на колени, цепляясь за подол моего платья.
— Простите меня... Умоляю, простите! — рыдала она. — Я пыталась бороться с этим, клянусь вам! Я хотела остаться здесь, в Неаполе, чтобы навсегда исчезнуть из их жизни, чтобы не разрушать их брак! Но когда я узнала, что он уезжает на север... Я поняла, что просто умру, если больше никогда его не увижу. Я бросила всё, только чтобы дышать с ним одним воздухом!
Я стояла в тихом ателье, глядя на двух людей, чьи судьбы сплелись в такой же тугой, болезненный узел, как и политика Европы за нашими окнами. У меня перехватило дыхание. Идеальная картина нашей спасенной семьи рухнула, разбившись о жестокую реальность запретной любви.
глава восемьдесят четвертая
Глава 84: Секреты полишинеля и прощение
Я стояла посреди своего будуара, все еще чувствуя на губах соленый привкус слез Анабель. Вернувшись на виллу, я не находила себе места, словно это я совершила страшное предательство. Вся моя картина мира, в которой Жозеф был образцом непоколебимой верности, а Бьянка — невинной страдалицей, разлетелась вдребезги.
Когда Василий Петрович вернулся из посольства, я, едва дождавшись, пока слуга закроет за ним дверь, выплеснула на него всю правду. Я говорила сбивчиво, заламывая руки, ожидая, что он придет в такой же ужас и немедленно призовет племянника к ответу.
Но реакция графа обескуражила меня до глубины души.
Он снял камзол, бросил его на спинку кресла и... весело, искренне рассмеялся. Это был не нервный смешок, а раскатистый, глубокий смех человека, который нашел в ситуации забавную иронию.
— Молодость, страсти... Ах, как я их понимаю! — произнес он, наливая себе бокал портвейна из хрустального графина. В его глазах плясали те самые озорные, мальчишеские искры, которые я видела в обозном лагере.
Я смотрела на него в полном онемении. — Василий, ты в своем уме?! — возмутилась я, подходя ближе. — Твой племянник разрушает семью! Он соблазнил невинную девушку у нас под носом, предав жену, которая ждала его, как святая! Но что нам делать теперь? Мы же не можем взять их всех вместе в Карлсбад! Это будет кошмар!