— Но, Василий Петрович... — начала я, хотя знала, что он прав.
— Никаких «но», душа моя. Мы дождались, пока я смогу держаться в седле. Лафайет дал нам время, считая нас своими подопечными. Мы воспользуемся этим временем, чтобы исчезнуть. Париж больше не город, Анна. Это мясорубка, которая только начала вращаться. И я не позволю вам оказаться внутри.
Глава девятнадцатая
Глава 19.Ледяной ветер перемен.
По Франции катились волны крестьянских беспорядков. Поместья аристократов,старинные,гордые замки захватывались,разграблялись.Сжигали все,а самое главное бумаги по феодальным повинностям.Мужики уничтожали своих господ.В ноябре национальное собрание отменило сословия и ограбила церковь.
Теперь все стали гражданами.От короля до сапожника.
Декабрь тысяча семьсот восемьдесят девятого года вошел в Париж с пронзительным воем ветра и бесконечными серыми дождями. Город, казалось, окончательно сбросил с себя маску праздности, обнажив свои промерзшие, грязные кости.
Мы были готовы. Вся наша подготовка — перевод активов в Лондон, покупка паспортов, договоренности с бретонскими контрабандистами — была завершена. Оставалось лишь дождаться удобного момента, чтобы покинуть этот котел, пока он не взорвался окончательно. Мы были как бегуны, замершие на низком старте, ожидающие выстрела пистолета.Да и Лафайетт куда-то запропастился.
Но выстрел так и не прозвучал. Вместо него пришла болезнь.
Всё началось с пустяка. Обычный парижский сквозняк, гулявший по нашему роскошному, но чертовски холодному особняку, оказался коварнее любой якобинской засады. Василий Петрович, привыкший к каретам и теплым гостиным, провел пару часов у открытого окна, обсуждая с Архипом маршрут тайного выезда из города. Он вернулся в кабинет бледный, с легким ознобом, и списал это на обычную усталость.
— Не берите в голову, душа моя, — отмахнулся он, когда я, заметив его состояние, попыталась настоять на горячем вине и отдыхе. — Просто немного продрог. Парижская зима всегда была мне не по нраву.
Но к утру ситуация стала критической.
Я проснулась от странного, пугающего звука — надсадного, свистящего кашля, который сотрясал тело мужа. Василий Петрович метался в бреду, его лоб был раскален, а дыхание — тяжелым, прерывистым, с отчетливыми хрипами. В полумраке спальни я увидела, как он с трудом ловит воздух, словно кто-то невидимый сжимал его легкие своими ледяными пальцами.
В восемнадцатом веке словосочетание «воспаление легких» звучало как приговор. Мой внутренний житель двадцать первого века, знающий про антибиотики и современные методы терапии, замер от ужаса. Здесь, в 1789 году, имея в распоряжении лишь кровопускания, горчичники и сомнительные настойки, пневмония была убийцей куда более эффективным, чем любая гильотина.