глава тринадцатая
Глава 13.Герой старого и нового света.
Конец июля тысяча семьсот восемьдесят девятого года превратил Париж в город, живущий по законам осажденной крепости, где осаждающими были сами горожане. После падения Бастилии власть короля стала номинальной, а реальная сила перешла к вооруженной толпе и тем, кто смог ее хотя бы частично организовать.
Парижская буржуазия, в ужасе от уличных расправ, спешно сформировала Национальную гвардию. И во главе этой новой силы встал человек, чье имя гремело на обоих берегах Атлантики — Жильбер дю Мотье, маркиз де Лафайет.В войне за независимость США он получил популярность невероятную.
Несмотря на хаос, дипломатическая жизнь не замерла окончательно. Посол Разумовский, выполняя свой долг «парадного фасада» Империи, устроил в своем особняке прием. Это был странный вечер: гости пили шампанское, но говорили не о театре, а о баррикадах, и каждый звук с улицы заставлял их нервно вздрагивать.
Мы с Василием Петровичем присутствовали, как всегда, в роли почетных, но неформальных гостей. Я выбрала платье из темно-изумрудного шелка, намеренно избегая излишних кружев и бриллиантов, которые могли бы показаться вызывающими в эти дни.
Маркиз Лафайет появился на приеме в зените своей новообретенной славы и с огромной трехцветной кокардой на треуголке.. Герой Американской революции, «друг Вашингтона», а теперь — главнокомандующий Национальной гвардии Парижа. Ему было тридцать два года. Высокий, элегантный, в синем мундире с золотыми эполетами, он нес себя с такой абсолютной, пьянящей уверенностью в собственной исключительности, что толпа расступалась перед ним, как перед божеством.
В нем не было ни капли того животного уродства и ярости, которыми обладал Мирабо. Лафайет был аристократом до кончиков ногтей, красивым, блестящим нарциссом, искренне верившим, что он один способен примирить монархию со свободой, просто улыбаясь им обеим.
— Смотрите, душа моя, — тихо произнес Василий Петрович, стоя со мной у колонны и наблюдая за триумфатором. — Вот человек, который считает себя укротителем бури.
— И как долго он удержит этот титул? — скептически спросила я, потягивая вино. Моя память подсказывала, что его звезда закатится довольно быстро, когда революция станет слишком кровавой для его белоснежных перчаток.
— Ровно до тех пор, пока буря не поймет, что укротитель сделан из фарфора, — усмехнулся старый граф. — Но сейчас он опьянен властью. И, боюсь, это опьянение толкает его на глупости.
Словно в подтверждение слов мужа, Лафайет, обмениваясь любезностями с гостями, внезапно остановил свой взгляд на мне. Его глаза блеснули. Он явно выделил меня из толпы парижанок, бледных и напуганных последними событиями. Мое спокойствие, осанка и темный изумруд платья, выгодно оттеняющий кожу, подействовали на него как магнит.