Впереди, за очередным крутым поворотом горного серпантина, внезапно открылся простор, от которого захватило дух — под нами блеснула бескрайняя, сияющая бирюзовая гладь Тирренского моря, усыпанная белыми треугольниками рыбацких лодок. Там, на берегу этого мирного залива, нас ждала Бьянка, изводившаяся от неизвестности, там ждал меня мой маленький Шарль, наша верная русская кухарка Настя с мужем и наша уютная, белокаменная вилла на склоне холма.
Василий Петрович крепко обнял меня за плечи и привлек к себе, зарывшись лицом в мои волосы. Я прижалась к его груди и закрыла глаза, подставляя лицо теплым, ласковым солнечным лучам. Мы прошли сквозь настоящий ад, мы заглянули в глаза смерти и выжили, сохранив друг друга. Здесь, на этом благословенном южном берегу, защищенном морем и горами, не было ни гильотин на площадях, ни орущих якобинцев, ни ночных доносов. Только безмятежное осеннее солнце, шепот волн и никакой революции.
глава семидесятая
глава 70. Возвращение домой
Наш экипаж, натужно скрипя рессорами, одолевал последний крутой подъем. Каждое движение колес, каждый щелчок кнута возницы отдавались в моей груди гулким, неровным стуком сердца. Я вцепилась побелевшими пальцами в бархатную обивку сиденья, не в силах оторвать взгляд от окна. Казалось, если я моргну, это видение растает, обернувшись очередным промозглым утром в обозном лагере.
Но видение не исчезало. Экипаж плавно остановился, громко шурша колесами по белому, тщательно выровненному гравию подъездной аллеи. За окном кареты мерно покачивались стройные, темно-зеленые кипарисы. В открытое окно ворвался свежий ветер, и в воздухе разлился тот самый, до слез родной аромат Неаполитанского залива — непередаваемая, исцеляющая смесь густой морской соли, прелых осенних листьев, нагретого скупым ноябрьским солнцем камня и терпкого запаха тяжелых, спелых плодов цитрусовых, гнущих к земле ветви в нашем саду.
Мы не успели даже дождаться, пока нерасторопный кучер слезет с козел и опустит подножку. Тяжелые дубовые двери нашей виллы с грохотом распахнулись настежь, ударившись о каменную стену, словно сам дом радостно выдохнул нам навстречу, сбрасывая с себя многомесячное оцепенение тревоги.
На широкую террасу, залитую мягким светом уходящей осени, выбежала Бьянка. Она замерла на секунду, словно вкопанная, прижав руки к побледневшему лицу и расширившимися глазами вглядываясь в пыльный экипаж. Месяцы неизвестности положили темные тени под ее глаза и заострили скулы. Секунда тишины казалась вечностью. А затем из ее груди вырвался пронзительный, сдавленный вскрик — звук, в котором смешались невыносимая боль ожидания и абсолютное, почти безумное неверие в чудо. Забыв о всяком политесе, о приличиях и статусе, она бросилась к карете, спотыкаясь на ступенях и на ходу роняя крупные слезы, которые градом катились по ее смуглым щекам.