Но Жозеф, сидевший напротив нас, мгновенно уловил ее панику. Он подался вперед и ободряюще, очень бережно коснулся холодной руки девушки своими большими, сильными пальцами.
— Не бойтесь, Анабель. Слышите ритм? — мягко, почти успокаивающе сказал бывший капитан гвардии, глядя ей прямо в глаза. — Это другие барабаны. Это армия порядка. Они идут не разрушать дворцы, не грабить церкви и не убивать беззащитных. Они идут, чтобы останавливать тех, кто разрушил вашу жизнь. Вы в безопасности.
Василий Петрович, сидевший рядом со мной, провожал долгим, проницательным взглядом ряды австрийских кавалеристов в высоких касках. Он не разделял полного оптимизма Жозефа и лишь задумчиво хмурился, поигрывая набалдашником своей трости. Мой муж, блестящий аналитик, как никто другой понимал, что эта война не закончится одной кампанией. Она затянется на долгие, мучительные годы, и кровь будет литься рекой по всей Европе, прежде чем этот пожар удастся потушить. Но сейчас, в этот самый промозглый ноябрьский день, эта дисциплинированная армия была для нас надежным, стальным щитом, навсегда отделявшим нас от безумия, оставшегося по ту сторону Альп.
Чем дальше мы продвигались на юг, оставляя позади строгие заставы Папской области и римские руины, тем разительнее, прямо на глазах, менялся мир вокруг нас.
Тревожный гул военных дорог, лязг оружия и скрип артиллерийских обозов окончательно стихли, уступив место мирному шелесту вечнозеленых оливковых рощ и шуму ветра в кронах высоких пиний. Воздух с каждым днем становился всё мягче, теряя свою альпийскую колкость. Свинцовые, промозглые тучи, так долго висевшие над Францией и Северной Европой, словно тяжелый траурный саван, рассеялись без следа. Над нашими головами раскинулось пронзительно синее, высокое и бездонное итальянское небо.
Когда на очередной почтовой станции мы пересекли невидимую границу Неаполитанского королевства, я закрыла глаза и физически ощутила, как из моих плеч, из самой глубины позвоночника, уходит то ледяное, парализующее напряжение, которое сковывало меня единым спазмом с того самого кровавого августовского дня, когда мы бежали из Тюильри. Я словно вынырнула из глубокой, темной воды и наконец-то смогла сделать полный вдох.
Здесь было тихо. Здесь было по-осеннему мягко и тепло.
Мы опустили стекла окон кареты, впуская внутрь густой, горьковатый аромат нагретой скупым ноябрьским солнцем земли, прелых листьев платана, морской соли и дымка от костров, на которых местные крестьяне жарили каштаны. Даже вечно собранный, настороженный Жозеф, чья рука последние месяцы непроизвольно тянулась к спрятанным пистолетам при любом громком звуке, расслабленно откинулся на бархатные подушки экипажа. А на бледных, впалых щеках Анабель впервые за многие месяцы заиграл легкий, живой румянец. Она смотрела на проплывающие мимо залитые солнцем, уже убранные, но всё еще золотистые виноградники, на белые домики с черепичными крышами, и улыбалась — робко, неуверенно, но совершенно искренне.