Граф побледнел еще сильнее. Он не стал задавать лишних вопросов. Он лично отнес меня наверх, в спальню, и крикнул Прасковью.Он даже про свой кашель забыл....
Только когда меня отмыли, перевязали ушибы и уложили в постель под теплые одеяла, Василий Петрович позволил себе сесть на край кровати. Его руки, сжимавшие мою ладонь, мелко дрожали.
— Я никогда себе этого не прощу, Аннушка, — хрипло прошептал старый граф, утыкаясь лицом в мою руку. — Я позволил тебе поехать одной... в этот кипящий котел. Я должен был предвидеть.
Я погладила его по седеющим волосам. Мой внутренний житель двадцать первого века был истощен, но я чувствовала странное, извращенное успокоение. Я пережила встречу с настоящей, не книжной толпой. И я выжила.
— Мы не могли этого предвидеть, мой дорогой, — тихо ответила я. — Но теперь мы знаем точно. Этот город стал смертельной ловушкой. Нам пора бежать, Василий Петрович. Бежать, пока этот сумасшедший газетчик или кто-то другой не решил, что мы больше не «просвещенные иностранцы», а враги их проклятой нации.
Граф поднял голову. Его серые глаза горели холодным, стальным огнем.
— Мы уедем, Анна. Я клянусь тебе. Мы уедем так быстро, как только сможем.
глава семнадцатая
глава17.Марш на Версаль.
Октябрь тысяча семьсот взосьмидесятого девятого года выдался промозглым, с нчепрекращающимися, нудными дождями. Но парижанам было пжлевать на погоду. Им нужен был хлеб.
Наша жизнь в особняке превратилась в осаду. Ворота были заперты, мы ели солонину и сухари, а Василий Петрович, чья простуда не отступала, часами просиживал у камина, укутавшись в пледы, с тревогой прислушиваясь к звукам с улицы. Я же, взяв на себя обязанности главнокомандующего, каждое утро начинала с обхода кладовых и проверки зарядов в пистолетах у наших людей.
Пятого октября город снова взорвался.
— Матушка-графиня, — Архип, бледный как полотно, ворвался в малую гостиную, где я читала вслух мужу старые газеты. — Идут!
Я вскочила с кресла. — Кто идет, Архип? Санкюлоты?
— Бабы! — выдохнул камердинер, и в его глазах, повидавших многое, читался неподдельный ужас. — Тысячи баб! Торговки с Рынка, прачки, белошвейки... Они вооружились вилами, пиками, тесаками. Идут на Версаль! Кричат, что приведут в Париж пекаря, пекаршу и пекаренка!
— Королевскую семью, — перевел метафору Василий Петрович, тяжело поднявшись с кресла. Его глухой кашель сотряс грудную клетку. — Они хотят взять короля в заложники.
Я бросилась к окну на втором этаже, выходящему на одну из широких улиц. То, что я увидела, заставило меня вздрогнуть.
Это была не просто толпа. Это была стихия. Река оборванных, изможденных женщин, промокших под дождем, ревущих от голода и ярости, текла по улице. У некоторых в руках были мушкеты, но большинство несло кухонные ножи, вертела, тяжелые дубинки и косы. Их лица были перекошены ненавистью. Они пели страшные, кровожадные песни, требуя хлеба и крови Марии-Антуанетты.