— Мы... мы просто исполняем долг, — пробормотал он, попятившись к воротам.
— Ваш долг — служить нации, а не умирать от лихорадки из-за неуместного любопытства, — отрезала я. — Передайте в Секцию, что я, графиня Воронцова, лично ручаюсь за здоровье мужа и его лояльность, если только нас не будут беспокоить. А если вам нужны пожертвования — вот, — я вытащила из кармана кошель и бросила его на землю к ногам «патриотов». — На нужды бедных. Это всё, что мы можем выделить, пока глава дома не встанет на ноги.
Они подобрали кошель и поспешно ретировались.
Когда за ними захлопнулись ворота, я прижалась лбом к холодному дереву, чувствуя, как мелко дрожат руки. Это был блеф. Чистой воды блеф. Но он сработал.
Вечером я возвращалась к мужу. Василий Петрович, уже немного окрепший, сидел в кресле, укрытый пледом, и внимательно следил за моей «отчетностью». Я рассказывала ему всё: про визит Секции, про то, какие цены сейчас на черном рынке на хлеб и как Архип смог выменять у контрабандистов пару бутылок хорошего бургундского.
Он слушал, едва заметно кивая, и я видела, как в его глазах растет нечто большее, чем просто благодарность. Это было уважение.
— Ты ведешь дела лучше любого министра финансов, Анна, — хрипло произнес он, взяв мою руку в свои сухие ладони. — Я никогда не думал, что жизнь в этом доме будет держаться на женских плечах. Но теперь... теперь я спокоен. Мы выстоим.
Я смотрела на его бледное, осунувшееся лицо и чувствовала, что эта «сиделка с аналитическим умом» — лучшая роль, которую мне когда-либо приходилось играть. Я не просто защищала графа. Я строила нашу маленькую крепость внутри этого безумного, остывающего города. И пока он был жив, а я была рядом, никакая революция не могла войти в наш дом без приглашения.
Глава двадцать первая
Глава 21.Пропащий Лафайетт
Рождество тысяча семьсот восемьдесят девятого года мы встречали в атмосфере, бесконечно далекой от привычных праздничных торжеств. В нашем особняке, переведенном на осадное положение, не пахло ни хвоей, ни традиционными рождественскими гусями в яблоках.
Снаружи шел мокрый парижский снег, смешиваясь с грязью на брусчатке. Город был мрачен, голоден и зол. Но внутри наших стен царил относительный покой, поддерживаемый строгой дисциплиной и запасами Архипа.
Утром, пока Василий Петрович еще отдыхал, я сидела в своей спальне перед туалетным столиком. Моя французская горничная Люсиль, расчесывая мне волосы, так и лучилась от распирающего ее желания поделиться свежими новостями. Женская прислуга, даже будучи запертой в особняке, умудрялась каким-то непостижимым образом выведывать городские слухи через редких посыльных и зеленщиков, приносивших продукты к черному ходу.