Весь мой нерастраченный материнский инстинкт, который я когда-то пыталась заглушить дипломатическими играми и дворцовыми интригами, теперь обрушился на этого ребенка. Я любила его. Любила его звонкий смех, его серьезные, не по годам умные глаза, его бурбоновское упрямство и его детскую доверчивость.
Я спасла его от страшной, медленной смерти в башне Тампль. Но теперь я понимала, что и он спас меня. Он подарил мне тот самый смысл, которого мне так не хватало в этом чужом, жестоком восемнадцатом веке.
Я смотрела на Шарля, ныряющего за очередной ракушкой, и уже даже мысленно не называла его ни принцем, ни племянником. В глубине души, там, где не властны ни революции, ни короли, я называла его своим сыном. И ради этого мальчика я была готова перевернуть мир, если бы он посмел снова ему угрожать.
глава сорок первая
глава 41.Лето 1791 года: Газеты и скрытые послания
В Неаполь новости из бурлящей Франции всегда приходили с мучительной задержкой. Пока мы наслаждались зноем, купаниями и спелыми персиками, там вершилась история — жестокая и неотвратимая.
Моим главным окном в мир теперь стали свежие номера британских газет. Их мне любезно, с курьерами, поставлял сэр Уильям Гамильтон — британский посланник в Неаполитанском королевстве, страстный коллекционер античности и давний приятель Василия Петровича.
Я сидела на террасе, обмахиваясь веером, и с содроганием читала о том, что происходило в Париже еще в конце зимы и весной. Хроника событий читалась как сводка с затянувшегося театра военных действий.
Газеты пестрели подробностями так называемого «Дня кинжалов», случившегося двадцать восьмого февраля. Сотни преданных дворян, вооружившись пистолетами и кинжалами, тайно проникли во дворец Тюильри, чтобы защитить короля Людовика. В это время Лафайет со своей Национальной гвардией усмирял очередной бунт в Венсене. Когда гвардейцы вернулись, во дворце едва не началась бойня: солдаты решили, что аристократы хотят похитить монарха. И Людовик, этот вечно сомневающийся, добрый, но слабый человек, отдал приказ своим защитникам сложить оружие. Дворян, униженных и обезоруженных, под улюлюканье толпы насильно выдворили из дворца.
«Он сам лишает себя последних преданных клинков», — с горечью подумала я, откладывая газету.
Дальше — больше. Двадцать пятого марта Франция официально разорвала дипломатические отношения с Ватиканом. А второго апреля умер граф Мирабо — человек, который своим львиным рыком завел мотор революции, но в последнее время отчаянно пытался спасти монархию, получая за это тайное жалованье от двора. Собрание в едином порыве превратило строящуюся церковь Святой Женевьевы в Пантеон — усыпальницу для великих людей нации. Четвертого мая останки Мирабо с невероятной помпой поместили туда первыми.