Однажды утром, застав кота за очередной попыткой расцарапать руку принцу, я решительно перехватила пушистого агрессора за шкирку. Вооружившись специальными кусачками из своего маникюрного набора, я усадила возмущенно вопящего Персика себе на колени и принялась безжалостно укорачивать его главное оружие.
— Ну всё, ваше кошачье величество, ваше тиранство окончено, — мстительно приговаривала я, откусывая острые кончики когтей, пока Шарль с восхищением наблюдал за этой экзекуцией. — Ты только посмотри на свое поведение! Живешь в роскоши, ешь сметану, а нападаешь на невинных людей из-за угла!
Я щелкнула щипчиками в последний раз, отпуская обиженного, лишенного сабель кота на пол, и строго погрозила ему вслед пальцем:
— Ты санкюлот, а не Персик! Иди в сад, революционер пушистый!
Шарль заливисто, искренне расхохотался, глядя, как белый кот, возмущенно подергивая хвостом, удаляется в заросли бугенвиллий. А я улыбнулась в ответ, понимая, что пока мы можем позволить себе смеяться над такими мелочами, наш маленький итальянский мир находится в полной, абсолютной безопасности.
глава тридцать девятая
Глава 39.Эхо Варрена
Лето тысяча семьсот девяносто первого года обрушилось на Кампанию изнуряющим, тягучим зноем. Но липкий пот, выступавший на моих висках по утрам, был вызван вовсе не неаполитанским солнцем.
Редкие, зашифрованные письма от Василия Петровича, доставляемые надежными курьерами, приносили из Франции вести одна страшнее другой. Мой внутренний историк знал расписание этой катастрофы, но читать сухие строки мужа было физически больно.
Кризис грянул в июне. Знаменитый Вареннский кризис.
Граф писал, что Людовик XVI с семьей попытался тайно бежать из Парижа к восточной границе, чтобы возглавить армию роялистов и организовать интервенцию. Мой муж, как всегда, оказался абсолютно, безжалостно прав: их тяжелая, роскошная берлина, набитая чемоданами и слугами, ползла со скоростью черепахи. План с треском провалился. В крошечном городке Варенн короля узнал простой почтмейстер. Венценосных беглецов арестовали и под конвоем Национальной гвардии с позором вернули в столицу.
«Париж встретил их гробовым, зловещим молчанием, Аннушка, — писал Василий Петрович своим четким, твердым почерком. —Никто не снимал шляп. Король больше не священен. Он — беглец и предатель в глазах толпы. Вера в монархию рухнула окончательно, и республиканские настроения теперь диктуют повестку в Собрании. Тюильри превратился в настоящую тюрьму. ».
Я опускала письмо на колени и долго смотрела на играющие вдали солнечные блики Неаполитанского залива. Там, в этой парижской тюрьме, вместе с Марией-Антуанеттой сидел чужой, подставной мальчик, играющий роль дофина. Круг сужался.