— И что вы об этом думаете, Василий Петрович? — тихо спросила я, хотя прекрасно знала ответ.
Воронцов аккуратно свернул брошюру и сунул ее во внутренний карман своего роскошного сюртука, словно это был не кусок дешевой бумаги, а чертеж вражеской крепости.
— Я думаю, душа моя, что его величество король Людовик Шестнадцатый — покойник. И всё его блестящее окружение в Версале — тоже, — совершенно буднично, без пафоса констатировал старый дипломат.
Он откинулся на спинку сиденья и посмотрел в окно, за которым мелькали серые фасады парижских домов.
— Понимаете, Анна... Голодный бунт страшен, но его можно подавить штыками швейцарской гвардии. Можно повесить пару зачинщиков, а остальным раздать кашу, и толпа разойдется. Но то, что я сейчас держу в кармане... — он похлопал по груди. — Это не бунт желудка. Это бунт ума. Этот безвестный аббат только что дал разъяренной, голодной толпе идеологию. Он объяснил им, что они — не чернь, а фундамент нации.
Граф перевел на меня свой пронзительный, цепкий взгляд.
— Эта брошюра — зажженная спичка, брошенная в пороховой погреб, на котором мы все сейчас имеем сомнительное удовольствие сидеть. И я хочу, чтобы Жозеф удвоил скорость перевода наших капиталов в Англию. Время дипломатии закончилось, графиня. Начинается время мясников.
Карета свернула на спокойную улицу Сен-Доминик, приближаясь к нашему особняку. Я сидела, крепко сцепив руки в муфте, и физически ощущала, как неумолимо, с оглушительным скрежетом поворачивается колоссальное колесо истории, готовое раздавить каждого, кто не успеет уйти с его пути.
глава третья
Глава 3. Бриллианты королевы и новые фижмы
События в Париже разворачивались с пугающей неотвратимостью, но Версаль, казалось, существовал в совершенно иной реальности, надежно отгородившись от голодающего города золоченой решеткой своих ворот.
Несмотря на мои мрачные предчувствия и приказы графа сворачивать французские инвестиции, наш статус и дипломатические связи обязывали нас соблюдать политес. Мы не могли просто сидеть взаперти в Сен-Жерменском предместье. В середине марта Василий Петрович сообщил, что мы получили приглашение на малый дневной прием к королеве.
— Вам придется навестить мадам Бертен, душа моя, — заметил муж за завтраком, просматривая пригласительный билет, украшенный вензелями Марии-Антуанетты. — Для Версаля ваши дорожные платья слишком скромны. Двор всё еще требует безупречного блеска, даже если этот блеск оплачивается в долг.
Визит к Розе Бертен, знаменитой модистке и «Министру моды», стал для меня настоящей пыткой. В то время как за окном её роскошного ателье на улице Сент-Оноре то и дело проезжали повозки с угрюмыми, вооруженными палками бедняками, мы часами обсуждали оттенки шелка и ширину фижм.