—Двадцать третьего октября французские войска под восторженные крики местной черни и предателей заняли Франкфурт-на-Майне. Пруссаки отступают. Но это не главное, послушай, что творится севернее.
Василий Петрович перевернул страницу, бумага зловеще хрустнула в тишине уютного номера.
—Двадцать седьмого октября армия под командованием того самого Дюмурье, который, как мы слышали в обозе, остановил пруссаков при Вальми, перешла в полномасштабное наступление. Они вторглись в австрийские Нидерланды — в Бельгию. Австрийцы, лучшая армия Европы, не смогли их удержать на границе! Пишут, что совсем недавно,четырнадцатого ноября , революционные войска с немыслимым триумфом вошли в Брюссель.
Граф медленно сложил газету, отложил ее на изящный столик и посмотрел в окно. За стеклом расстилалась спокойная, безмятежная гладь Цюрихского озера. По воде скользили белоснежные лебеди, а на противоположном берегу высились величественные, покрытые снегом пики Альп.
— Мы спаслись от якобинцев, Анна. Наш личный побег удался, — тихо, почти шепотом закончил он, обнимая меня за плечи. — Но боюсь, от этой войны скоро будет негде спрятаться всей Европе. Республика почуяла вкус крови и побед. Этот пожар не остановится на границах Франции. Он только разгорается, и его пепел долетит до каждого дворца.
глава шестьдесят девятая
глава 69.
Последний долг и спасительные подорожные
Прежде чем навсегда покинуть гостеприимную, сытую, но всё еще пугающе близкую к французским границам Швейцарию, Василий Петрович должен был исполнить свой долг. Долг государственного мужа, который оказался единственным высокопоставленным свидетелем крушения целого мира.
Несколько дней подряд он почти не выходил из нашего просторного гостиничного номера в Цюрихе. Я часами сидела в кресле у пылающего камина, слушая лишь, как за окном шумит холодный ноябрьский ветер, срывая последние листья с деревьев у озера, да как безостановочно, яростно скрипит гусиное перо по бумаге. Мой муж изводил стопки плотных листов и флаконы чернил, составляя подробнейшие, тщательно зашифрованные донесения в Петербург, для глаз самой императрицы Екатерины.
Глядя на его напряженную спину в строгом сюртуке, я понимала, какую страшную ношу он сейчас перекладывает на бумагу. Он описывал всё, что мы видели своими глазами, шаг за шагом документируя катастрофу: кровавое падение монархии десятого августа, установление безжалостного террора Коммуны, сентябрьскую резню в парижских тюрьмах, где гибли невинные, и истинное, далекое от газетных бравад положение дел в республиканской армии, с которой мы прошли часть пути. Это была хроника надвигающейся на Европу чумы.