Иногда, стоя у окна и слушая доносящиеся от соседей звуки скрипок и пьяный смех какого-нибудь разбогатевшего спекулянта, я лишь горько усмехалась. Старый Париж умер, а новый танцевал на его могиле. Мы же просто сидели в зрительном зале с погашенным светом, ожидая, когда опустится занавес, чтобы тихо, по-английски, покинуть этот сумасшедший театр.
глава двадцать четвертая
Глава 24.Долг
Через неделю после грандиозного, шумного и насквозь фальшивого празднования первой годовщины взятия Бастилии парижская жара стала невыносимой. Иллюзия всеобщего братства, витавшая над Марсовым полем, быстро испарилась, уступив место привычной тревоге и духоте.
Мой внутренний аналитик уже несколько недель бился над одной логической нестыковкой. Здоровье Василия Петровича полностью восстановилось. Наши основные капиталы, благодаря гению Жозефа, давно покоились в лондонских банках. Коляски стояли в каретном сарае, лишенные компрометирующих гербов. Нас ничто физически не держало в этом закипающем котле. Но мы почему-то продолжали сидеть в Сен-Жерменском предместье, наблюдая, как вокруг нас один за другим пустеют соседние особняки.
В поисках ответов я решительным шагом направилась на половину мужа.
Дверь в кабинет была приоткрыта. Я тихо зашла внутрь. Василий Петрович расхаживал по комнате, заложив руки за спину, и монотонным, сосредоточенным голосом диктовал письма. Жозеф, склонившись над столом, так быстро скрипел пером, что казалось, от бумаги вот-вот пойдет дым.
Услышав шорох моего платья, граф остановился и тепло улыбнулся.
— Душа моя, еще полчаса, и я совершенно свободен, — мягко произнес он, кивком указывая мне на кресло у окна.
Но я не стала садиться. Я остановилась посреди кабинета, скрестила руки на груди и посмотрела мужу прямо в глаза. Отступать я не собиралась.
— Я просто хочу спросить, дорогой, — мой голос прозвучал неестественно звонко в тишине комнаты. — Мы ведь не уезжаем не из-за незавершенных финансовых дел, верно? Мы не уезжаем, потому что Петербург требует твоего присутствия здесь? Ты НЕ МОЖЕШЬ УЕХАТЬ?
В кабинете повисла тяжелая, густая тишина.
Граф и Жозеф коротко, многозначительно переглянулись. В этом взгляде было всё: и досада раскрытого разведчика, и восхищение, и усталое смирение.
Василий Петрович чуть заметно кивнул. Жозеф мгновенно поднялся, бесшумно собрал исписанные листы в кожаную папку, поклонился и, не проронив ни слова, покинул кабинет, плотно закрыв за собой дубовые двери. Мы остались одни.
Граф тяжело оперся ладонями о край массивного стола. Впервые за долгое время он выглядел не как всесильный екатерининский вельможа, а как бесконечно уставший человек, придавленный непосильным грузом.