Он медленно выпрямился, обошел стол и подошел ко мне вплотную.
— Ты самая умная женщина нашего века, милая, — глухо, с надрывом произнес муж, беря мои руки в свои. Его пальцы были ледяными, несмотря на летнюю жару. — Ты, увы, абсолютно права. Я исполняю свой долг.
Он опустил голову, словно каждое слово давалось ему с физической болью.
— Государыня слепа в своем гневе на французов. Ее официальные послы шлют ей то, что она хочет слышать, или то, что им диктует страх. Я — ее единственные негласные, не затуманенные паникой глаза в Париже. Она приказала мне оставаться здесь столько, сколько потребуется, чтобы понимать, куда ударит эта гидра, когда окончательно сожрет своего короля. И я не могу нарушить прямой приказ, не став государственным изменником.
Он отпустил мои руки и с отчаянием провел ладонью по лицу.
— И я запер тебя здесь, в этих стенах, как в монастыре, — с горечью выдохнул Василий Петрович. — Ты вынуждена прятать свои бриллианты, вести хозяйство, как рязанская помещица, и вздрагивать от каждого крика на улице. Я подвергаю твою жизнь чудовищному риску ради геополитики Зимнего дворца. Это моя вина, Анна... И я очень боюсь за тебя.
Я смотрела на этого гордого, сильного мужчину, который сейчас обнажил передо мной свою самую глубокую уязвимость. Мой старый гвардеец был прикован к Парижу невидимыми цепями долга и офицерской чести, которые для него значили больше собственной жизни.
Во мне не было ни капли гнева. Только острая, пронзительная нежность и желание защитить его в ответ.
Я шагнула вперед и крепко, всем телом прижалась к нему, обвивая руками его шею.
— Глупый, благородный мой граф, — ласково прошептала я, зарываясь лицом в ткань его сюртука. — Неужели вы думаете, что я предпочла бы сбежать в Лондон одна, оставив вас здесь? Или что я бы променяла эту нашу "осаду" на безопасность без вас?
Он судорожно выдохнул и обнял меня так крепко, словно боялся, что я исчезну.
— Мы партнеры, Василий Петрович, — я отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть в его глаза, и заставила себя улыбнуться той самой уверенной, дерзкой улыбкой Алисы из двадцать первого века. — И если Петербургу нужны наши глаза, значит, мы будем смотреть в оба. Но помните: я не хрупкая кисейная барышня. Я отлично стреляю из ваших версальских пистолетов, я умею торговаться с зеленщиками, и я знаю некоторых местных вождей. Мы выживем. Мы выполним ваш долг перед Императрицей, а потом уедем на наших собственных условиях.
Взгляд мужа медленно прояснился. Чувство вины в его глазах сменилось тем самым глубоким, восхищенным обожанием, которое всегда служило мне лучшим щитом в этом безумном столетии.