Возвращаясь на нашу тихую, спящую виллу под покровом теплой итальянской ночи, Василий Петрович удовлетворенно откинулся на бархатную спинку сиденья в карете. Он снял перчатки и устало потер глаза.
— Англичане настроены решительно, Анна. Они не отдадут Средиземноморье без боя, — задумчиво произнес муж. Он отодвинул шторку и посмотрел на залив, где в лунном свете качались огромные, темные силуэты британских линейных кораблей, ощетинившихся десятками пушечных портов. — И пока эскадра Нельсона стоит у этих берегов, мы действительно можем спать спокойно. У революции много солдат, но у нее нет крыльев, чтобы перелететь через море, которое охраняет этот железный человек.
глава семьдесят пятая
Жестокая ирония и тайна красной тетради
— Не смей даже говорить об этом, слышишь? — голос Василия Петровича сорвался, потеряв свою всегдашнюю безупречную дипломатическую выдержку. Он упал на колени перед кроватью, сжимая мои пылающие, сухие ладони в своих руках. В его глазах, освещенных неверным светом ночника, плескался первобытный, неконтролируемый ужас. — Ты выжила в парижской мясорубке, ты прошла пешком через половину Европы! Какая-то простуда не смеет забрать тебя у меня сейчас, когда мы наконец-то обрели дом!
Но мне было страшно. Это была злая, поистине дьявольская ирония судьбы. Там, во Франции, шагая под ледяным осенним ливнем, по колено в чавкающей грязи, засыпая на гнилой соломе в дырявой брезентовой палатке, я ни разу даже не чихнула. Мой организм, мобилизованный животным страхом и инстинктом самосохранения, работал как швейцарские часы. А здесь, в безопасности, в натопленной неаполитанской спальне, на шелковых простынях, стоило мне лишь немного расслабиться, как болезнь нанесла предательский удар.
Обычный легкий кашель за несколько дней перешел в глубокий, раздирающий грудь бронхит. Каждый вдох давался с хрипом и болью, словно в легкие насыпали битого стекла.
— Обещай мне... — прохрипела я, заходясь в новом, мучительном приступе кашля, от которого на губах выступила кровь. — Обещай, Василий. Если я не выкарабкаюсь... эта тетрадь. Там вся правда. О том, откуда я знаю про гильотину, про короля... про тысяча восемьсот четырнадцатый год. Про то, кем я была до того, как очнулась в теле графини. Ты должен знать.
— Мне не нужна никакая правда без тебя! — в отчаянии воскликнул граф, прижимаясь лбом к моим горячим рукам. — Я не открою этот стол, Анна. Тебе придется самой рассказать мне все это, когда ты поправишься. Слышишь? Самой!
Бессилие светил медицины
На следующее утро мое состояние ухудшилось настолько, что Жозеф на самой быстрой лошади помчался в Неаполь, чтобы привезти личного медика короля Фердинанда.