В спальне запахло камфорой, уксусом и жжеными травами. Светила неаполитанской медицины, качая напудренными париками, собирались у моей постели консилиумами. Их методы, характерные для конца восемнадцатого века, пугали меня не меньше самой болезни:Врачи настаивали на том, чтобы выпустить «дурную кровь», усугубляя мою и без того критическую слабость. Мою грудь обкладывали обжигающими компрессами, оставлявшими на коже красные ожоги.Я покорно глотала отвратительные на вкус зелья, сваренные из толченого рога и сока опийного мака, чтобы хоть немного унять разрывающий легкие кашель.
Но ничего не помогало. Воспаление легких брало верх. Температура неумолимо ползла вверх, погружая меня в вязкий, липкий бред.
Двое суток я балансировала на тонкой грани между жизнью и смертью. Реальность смешалась с кошмарами.
Мне чудилось, что я снова стою на площади Революции, и тяжелый нож гильотины со свистом падает вниз, но вместо Марии-Антуанетты на эшафоте лежит мой маленький Шарль. Я кричала, пыталась бежать к нему, но ноги вязли в густой обозной грязи. Потом лица санкюлотов сменялись лицами врачей в белых халатах из моего настоящего, оставшегося где-то в двадцать первом веке, будущего. Они светили мне в глаза фонариком и качали головами под мерный писк мониторов...
И сквозь весь этот адский калейдоскоп я постоянно чувствовала одно — крепкую, прохладную мужскую руку, которая не выпускала мою ладонь ни на секунду. Василий Петрович не отходил от моей постели ни днем, ни ночью. Он сам поил меня с ложечки водой с лимоном, сам обтирал мое пылающее лицо мокрым полотенцем, не доверяя это даже преданной Бьянке.
Кризис наступил на третью ночь. Меня трясло так, что ходила ходуном массивная дубовая кровать. Я задыхалась, не в силах пробить спазм в бронхах. Граф, бледный как полотно, с почерневшими от недосыпа глазами, обхватил меня руками, прижав к своей груди, словно пытаясь поделиться собственным дыханием.
— Дыши, Анна. Ради Бога, дыши, — шептал он как молитву.
А затем, под утро, когда за окном запели первые неаполитанские птицы, спазм внезапно отступил. Жар, сжигавший меня изнутри, спал, оставив после себя лишь тотальную, опустошающую слабость. Я открыла глаза. Дышать было больно, но воздух наконец-то проходил в легкие.
Василий Петрович спал, сидя на стуле рядом с кроватью и положив голову на край моего матраса. Его рука все так же крепко сжимала мои пальцы.
Я слабо пошевелилась. Он мгновенно вскинул голову. Увидев, что мой взгляд прояснился, а дыхание стало ровным, он закрыл лицо руками, и его плечи беззвучно затряслись.