Хозяин морей
В дальнем, слабо освещенном кабинете лорда Гамильтона, склонившись над развернутыми на дубовом столе морскими картами Средиземноморья, стоял капитан британского флота (и будущий великий адмирал) — Горацио Нельсон.
Это был человек совершенно иного склада, нежели изнеженные, напудренные неаполитанские придворные. Худощавый, невысокий, с обветренным, задубленным морской солью лицом и пронзительным, почти лихорадочным блеском в светлых глазах. Он не блистал изящными манерами, но от него исходила невероятная, пульсирующая внутренняя энергия. В его угловатых, резких движениях, в его командном голосе чувствовалась стальная воля человека, рожденного для жестоких штормов и морских сражений.
Граф почтительно представил меня моряку. Тот отвлекся от карт, выпрямился и поклонился, смерив меня цепким, оценивающим взглядом человека, привыкшего смотреть в подзорную трубу.
— Мое почтение, мадам, — произнес Нельсон резковатым тоном. — Ваш супруг только что поведал нам о том кровавом безумии, что творится сейчас во Франции. Это не просто крестьянский бунт, это смертельная болезнь. И если ее не остановить каленым железом, она перекинется на весь континент, пожирая троны один за другим.
— Вы полагаете, Неаполь в безопасности, милорд? — спросила я, невольно поежившись от воспоминаний об армейских кострах и гуле парижской толпы. — Они уже в Бельгии. Что помешает им прийти сюда?
Флотоводец выпрямился, гордо заложив руку за спину. Его лицо в этот момент осветилось абсолютной, непреклонной уверенностью фанатика своего дела.
— До тех пор, пока на мачтах моих кораблей развевается британский флаг, мадам, французы не получат власть над Средиземноморьем, — жестко и безапелляционно отчеканил он. — Королевский флот — это плавучие деревянные стены Англии, и теперь эти стены защищают Неаполь. Мы перетопим их республиканские лоханки прежде, чем они успеют высадить на этот берег хотя бы одного своего грязного санкюлота. Даю вам слово британского офицера.
Искры будущей бури
Позже, когда мы сидели за роскошным, уставленным серебром и хрусталем столом в обеденной зале, я тайком наблюдала за этой удивительной, невозможной троицей.
Во главе стола восседал утонченный лорд Гамильтон, рассказывающий об очередном извержении Везувия. Рядом сидела блистательная, полная бьющей через край жизни Эмма, ее смех звенел колокольчиком над звяканьем приборов. А напротив — суровый, одержимый войной и долгом Горацио Нельсон.
Я заметила, как Нельсон смотрит на Эмму. В его взгляде сурового моряка, не привыкшего к женским чарам, читалось почти благоговейное изумление перед ее красотой. А Эмма, обожавшая героев и сильные характеры, ловила каждое его резкое слово. Между скандальной леди Гамильтон и флотоводцем уже тогда, за этим ужином, ощущалось странное, невидимое напряжение — летящие искры взаимного восхищения, которым в будущем суждено было разгореться в один из самых громких, трагических и страстных романов этого века.