— Будет исполнено, Ваше Сиятельство. Потребуется несколько недель, чтобы провести эти операции без излишней шумихи на бирже, — Жозеф быстро застрочил по бумаге.
— У нас есть эти недели. Но не затягивайте. К лету здесь может стать слишком... жарко, несмотря на нынешние морозы, — резюмировал граф.
Когда секретарь, получив инструкции, покинул кабинет, Василий Петрович подошел к моему креслу. Он мягко взял мои руки в свои — теперь уже согревшиеся — большие ладони и поднес мои пальцы к губам.
— Вы были необычайно тихи, Аннушка. О чем задумались? — его голос вновь стал бархатистым и нежным.
— О том, Василий Петрович, что я вышла замуж за самого умного, самого прозорливого и самого безжалостного мужчину в Европе, — совершенно искренне ответила я, глядя в его проницательные серые глаза.
— Безжалостного? — он удивленно приподнял бровь.
— Вы спасаете золото, пока эти люди за окном мерзнут без угля и хлеба, — тихо сказала я.
Граф тяжело оперся руками о подлокотники моего кресла, нависая надо мной.
— Я спасаю свою семью, Анна. Вас, себя, наших людей. А спасти Францию от нее самой сейчас не под силу даже Господу Богу. Этот лед скоро треснет, и я не намерен позволить нам уйти под воду вместе с этим тонущим кораблем.
За окном тоскливо завыл ледяной парижский ветер, швыряя в высокие окна горсти колючего снега. 1789 год только начинался, а холод, поселившийся в моем сердце, был гораздо страшнее любой зимы. Пламя Парижа еще не вспыхнуло, но дрова для этого грандиозного костра уже были сложены.
глава вторая
Глава 2. Хлебный бунт и спичка для порохового погреба
К концу февраля ледяная хватка зимы начала понемногу ослабевать, но на смену физическому холоду в Париж пришел холод иного рода — липкий, сводящий желудки и помрачающий рассудок холод настоящего, неприкрытого голода.
Французская казна была пуста, прошлогодний урожай погиб от градобития и морозов, а цены на пшеницу взлетели до небес. Если в наших особняках Сен-Жерменского предместья всё еще подавали белые булки к утреннему шоколаду, то в рабочих кварталах Сент-Антуан и Сен-Марсель за черствую корку хлеба уже начали убивать.
Мой внутренний компас историка, отсчитывающий дни до начала катастрофы, вращался как сумасшедший. Атмосфера в городе сгустилась настолько, что, казалось, по ней можно было ударить молотком и высечь искры.
В тот день мы с Василием Петровичем возвращались от нашего швейцарского банкира. Граф методично и безжалостно, как хирург, отсекающий пораженные гангреной ткани, выводил наши капиталы из французских предприятий, перенаправляя их в туманный и стабильный Лондон.