Я прижалась плечом к Василию Петровичу. Мой внутренний житель цивилизованного двадцать первого века содрогнулся перед этой первобытной стихией.
— Вы слышите, Анна? — едва слышно прошептал муж, наклонившись к самому моему уху. — Дантон не просто оратор. Он — голос их пустого желудка. И этот голос скоро заглушит все остальные.
— Они разорвут Лафайета, — так же тихо ответила я, глядя на разъяренные лица санкюлотов.
— Лафайет — уже политический труп, он просто еще не знает об этом, — констатировал граф, аккуратно беря меня за локоть и увлекая к выходу, пока толпа была заворожена ревом своего трибуна. — И король тоже.
Когда мы вышли на холодный, дождливый ночной воздух, я жадно вдохнула, пытаясь избавиться от запаха человеческой ярости.
Василий Петрович остановился у нашей неприметной кареты и тяжело посмотрел в сторону Тюильри.
— Если мы хотим спасти мальчишку-дофина, Анна, нам нужно действовать очень быстро, — жестко сказал он, и в его глазах блеснула сталь старого офицера. — Дантон только что объявил открытую охоту. Когда эти люди пойдут на дворец, они не оставят в живых никого. Ни короля, ни королеву... ни их детей. Время пошло.
глава тридцать третья
глава 33.Синий мундир
К октябрю тысяча семьсот девяностого года, когда осенняя слякоть окончательно превратила улицы Парижа в непролазное месиво, Василий Петрович предпринял блестящий тактический ход. Для того чтобы успешно провернуть похищение дофина и наш собственный побег, нам катастрофически не хватало глаз и ушей внутри вооруженной системы, охранявшей город и дворец Тюильри.
Граф пустил в ход всё: свои безграничные капиталы, старые связи и дипломатическое искусство. В результате этой невидимой работы наш скромный, гениальный секретарь (а ныне неаполитанский барон) Жозеф официально вступил в ряды Национальной гвардии Парижа в чине сержанта.
Национальная гвардия образца тысяча семьсот девяностого года представляла собой весьма специфическое воинство. Это была не регулярная армия, а скорее добровольное гражданское ополчение, куда санкюлотам и беднякам вход был категорически заказан. Служить здесь могли только «активные граждане» — состоятельные мужчины, платившие приличный налог.
Более того, государство не платило им жалованья, а обязательная экипировка — красивый синий мундир с белыми отворотами и оружие — стоила безумных денег, отсекая от службы всякий плебс. Город был разделен на шестьдесят дистриктов, каждый из которых выставлял свой батальон. Днем эти люди работали лавочниками, адвокатами или рантье, а по вечерам или выходным надевали мундиры и выходили на патрулирование.