Он попытался накрыть мою руку своей, но я, словно случайно, потянулась за чашкой с чаем, грациозно ускользая от его прикосновения.
— Ваша любезность не знает границ, маркиз. Но я боюсь, что парижане не простят вам, если вы променяете их на русскую графиню, — я бросила на него лукавый взгляд. — Герой должен принадлежать нации.
Ему польстила моя реплика. Он самодовольно выпятил грудь, поправляя золотые эполеты.
Так началась наша изощренная, изматывающая игра в кошки-мышки. Лафайет осаждал меня визитами, присылал корзины экзотических фруктов (немыслимая роскошь в голодающем Париже!) и настойчиво приглашал на конные прогулки под эскортом своих гвардейцев.
Я принимала подарки с холодным изяществом, от прогулок отказывалась под благовидными предлогами, ссылаясь на мигрень или срочные дела, и виртуозно уворачивалась от любых попыток остаться с ним наедине. Я играла на его тщеславии, постоянно подчеркивая его историческую значимость и занятость, тем самым отдаляя его от себя.
Василий Петрович, наблюдая за этой комедией, лишь посмеивался.
— Вы играете с огнем, душа моя, — заметил он однажды вечером, когда мы остались вдвоем. — Лафайет не привык к отказам. Его самолюбие может взыграть, и тогда его «охрана» превратится в конвой.
— Я знаю, Василий Петрович, — вздохнула я, откладывая вышивку. — Он опасен, потому что глуп и самоуверен. Он искренне верит, что контролирует толпу, тогда как толпа лишь использует его как красивую вывеску. Я тяну время, чтобы вы успели закончить все дела.
— Мы почти закончили, Анна. Осталось получить последние бумаги, и мы сможем покинуть этот сумасшедший дом.
Однако мои уловки начинали исчерпывать себя. Лафайет становился всё более настойчивым, его взгляды — всё более требовательными. Он начал подозревать, что моя холодность — это не девичья скромность, а тонкая игра. И я понимала, что рано или поздно мне придется сказать ему жесткое «нет», что в нынешних условиях могло обернуться катастрофой для нас обоих. Охрана с мушкетами у ворот служила постоянным, пугающим напоминанием о том, чья власть сейчас правит балом на улицах сумасшедшего города.
глава пятнадцатая
Глава15.Оскал свободы
Октябрь тысяча семьсот восемьдесят девятого года принес в Париж пронизывающие ветра и серое, безнадежное небо. Эйфория летних дней, когда буржуазия праздновала падение Бастилии, окончательно уступила место звериной, голодной злобе. Хлеба в городе по-прежнему не хватало, работы не было, а свобода, о которой так красиво рассуждали ораторы в Пале-Рояле, на улицах обернулась правом сильного на насилие.