На страже опустевшего Тюильри остались лишь швейцарские гвардейцы в своих ярких красных мундирах да горстка верных дворян.
А затем начался штурм.
Раздался первый пушечный залп, от которого наша мансарда содрогнулась. Следом воздух разорвала беспорядочная ружейная трескотня. Швейцарцы, верные своей воинской присяге, встретили марсельцев и гвардейцев Коммуны плотным, дисциплинированным огнем. На какое-то время нападавшие дрогнули и отхлынули, оставив на брусчатке десятки тел.
Но силы были слишком неравны. Толпа, разъяренная видом крови, нахлынула с новой, звериной яростью. Пушки пробили ворота. Мятежники ворвались во двор, а затем и в сами покои Тюильри.
Я зажала уши руками, отвернувшись от окна, и уткнулась в плечо мужа. Даже сквозь толстые стены до нас доносились нечеловеческие крики. Швейцарских гвардейцев не просто победили — их безжалостно истребляли. Их резали на лестницах, выбрасывали из окон на пики толпы, добивали раненых прямо в парадных залах дворца. Красные мундиры смешались с лужами настоящей крови.
К полудню все было кончено. Над разграбленным Тюильри поднимались черные клубы дыма, а по улицам с победными песнями ходили оборванцы, нацепив на штыки обрывки королевских гобеленов.
Ближе к вечеру Василий Петрович, ненадолго спускавшийся вниз, чтобы раздобыть новости, вернулся в мансарду с потемневшим лицом.
— Монархия пала, Анна, — глухо произнес он, опускаясь на скрипучий стул. — Законодательное собрание спасовало перед Коммуной. Под угрозой расправы они издали декрет, который временно приостанавливает всю власть короля.
— Что будет с Людовиком и Марией-Антуанеттой? — с содроганием спросила я.
— Они пленники. Их переведут под строгую охрану, — граф устало потер виски. — А Собрание объявило о самороспуске. Они приказали избрать совершенно новое правительство на основе всеобщего голосования. Оно будет называться Конвент. Старая Франция умерла сегодня на ступенях Тюильри. И я боюсь представить, какое чудовище родится на ее руинах завтра.
глава пятьдесят восьмая
глава58.Последствия.
Мы пробирались к нашему особняку глухими переулками, стараясь не попадаться на глаза патрулям и пьяным от крови и дешевого вина компаниям санкюлотов. Улицы были усеяны обломками баррикад и битым стеклом.
Когда мы наконец подошли к нашему дому, у меня упало сердце. Тяжелые дубовые двери, те самые, что недавно укрепляли кузнецы, стояли настежь. Внутри царила зловещая, мертвая тишина.
Мы осторожно вошли в холл. Особняк был пуст. Вся наша французская прислуга, еще недавно требовавшая жалование серебром, бежала. И бежала не с пустыми руками. Заглянув в кухонные кладовые, я обнаружила, что они подчистую разграблены — исчезли и запасы дефицитного сахара, и кофе, и мешки с мукой, добытые с таким трудом через депутата Трюбо.