Духота под нагретой августовским солнцем крышей мансарды была почти осязаемой. Воздух пах старым деревом, въевшейся пылью и нашим собственным, липким страхом. Крошечное слуховое окно мы занавесили какой-то найденной в углу ветошью, оставив лишь узкую щель, чтобы не задохнуться окончательно, но даже сквозь нее проникал неумолимый зной и пугающие звуки обезумевшего Парижа.
Там, внизу, город праздновал падение монархии. До нас доносился глухой, несмолкаемый гул толпы, далекий бой барабанов и обрывки пьяных маршей. Иногда этот гул прорезали одиночные ружейные выстрелы — Коммуна продолжала охоту на «врагов нации».
Анабель сидела на узкой, жалобно скрипящей кровати, сжавшись в комочек и обхватив колени руками. Она больше не плакала. Слезы иссякли еще вчера, уступив место пугающему, стеклянному оцепенению. Ее огромные глаза неотрывно смотрели в одну точку на облезлой стене с облупившейся штукатуркой.
Я смочила обрывок чистой ткани в кувшине с тепловатой водой, который мы успели наполнить ночью из уличного колодца, и осторожно приложила ко лбу девушки.
— Выпейте немного, Анабель, — тихо попросила я, поднося к ее бледным губам жестяную кружку. — Вам нужно набраться сил.
Она послушно, словно сломанная кукла, сделала крошечный глоток и снова замерла, вслушиваясь в каждый шорох, доносящийся с черной лестницы.
Ожидание сводило с ума. Василий Петрович ушел еще на рассвете. Оставив мне тяжелый английский пистолет, он завернулся в простой, потертый плащ, который мы нашли в шкафу у прежнего «хозяина» квартиры, и растворился в утреннем тумане.
«Эта мансарда хороша на пару дней, чтобы сбить их со следа, Анна, но оставаться здесь дольше — чистое самоубийство, — сказал он мне перед уходом, заряжая оружие. — Я должен найти более надежное убежище. У меня остались должники. Контрабандисты, нейтральные дипломаты, люди из швейцарского посольства... Кто-то из них должен помочь нам выбраться из этого капкана или хотя бы переждать самые страшные дни в настоящем безопасном месте».
Я знала, что мой муж — человек исключительного ума и изворотливости. Его связи в теневом мире Парижа и дипломатических кулуарах были обширны, но сейчас, когда рухнули все законы, любая встреча могла оказаться ловушкой. Что, если его узнали на улице? Что, если тот, к кому он пошел за помощью, уже присягнул на верность Дантону и Коммуне?
Каждый скрип половицы за дверью, каждый шорох мыши под плинтусом заставлял мое сердце болезненно сжиматься и падать куда-то в желудок. Я то и дело нащупывала в складках платья холодную рукоять пистолета. Если за нами придут, я не позволю им забрать Анабель и не сдамся сама.