— Мама, мамочка, ты приехала! — щебетал он сквозь подступающие слезы, прижимаясь мокрой щекой к моему лицу. — Я так ждал! Я каждый день смотрел на дорогу! Я нарисовал тебе огромный корабль, как и обещал, с большими парусами, чтобы ты быстрее приплыла!
Я не могла вымолвить ни слова. Мои губы дрожали, горло сдавило судорогой. Плотина рухнула. Те самые слезы, которые я так долго, так упорно и жестоко сдерживала в себе — в парижских переулках, слушая набат, в душной мансарде под крышей Монмартра, скрываясь от патрулей, и у едких армейских костров, боясь выдать себя слабостью, — наконец-то прорвались наружу мощным, очищающим потоком.
Я плакала тихо, не стесняясь ни слуг, ни мужа. Я утыкалась лицом в шелковистые, пахнущие детским мылом, домашним теплом и солнцем волосы моего мальчика. Я без конца, судорожно целовала его макушку, его влажные щеки, его маленький курносый нос, словно пытаясь убедиться, что он настоящий, что он здесь, в моих руках.
Василий Петрович опустился прямо на землю рядом с нами, не заботясь о чистоте своего дорожного костюма. Он обхватил нас обоих своими сильными, надежными руками, прижимая к своей широкой груди, и я спиной почувствовала, как крупно и часто дрожат его плечи. Дипломат, не дрогнувший перед лицом гильотины, плакал вместе со своей семьей.
Над нашими склоненными головами ласково, умиротворяюще шумел осенний ветер в узловатых ветвях старых оливковых деревьев, словно напевая колыбельную. Где-то в глубине дома, услышав голоса, уже радостно причитала, всплескивая руками, наша русская кухарка Настя, спеша к дверям. А рядом с каретой робко, но невероятно светло и спокойно улыбалась Анабель. Девушка сжимала в руках свой узелок с вещами, с изумлением глядя на залитый солнцем фасад виллы и море на горизонте, понимая наконец, что ее долгое бегство окончено. Здесь ее никто не предаст и не обидит.
Долгий, липкий, казавшийся бесконечным кошмар остался там, далеко, по ту сторону заснеженных Альп. Мы были дома.
глава семьдесят первая
глава 71. Ночной совет и тайна короны
Вилла погрузилась в глубокий, безмятежный сон. Стихли радостные голоса, улеглась суета первых часов возвращения, и слуги давно разошлись по своим комнатам. Лишь за приоткрытым окном нашей спальни мерно, убаюкивающе шумело Тирренское море, да легкий ночной бриз шевелил пламя свечей в тяжелых серебряных канделябрах.
Я сидела перед туалетным столиком, расчесывая волосы, когда Василий Петрович подошел ко мне. Он не переоделся ко сну. На нем все еще был домашний халат, а лицо, освещенное неверным светом свечей, казалось напряженным и смертельно усталым. Государственный муж в нем сейчас брал верх над любящим, счастливым супругом.