—Никакого потом не будет, милый, — мой голос прозвучал абсолютно ровно, лишенный эмоций, отчего стал только страшнее. Я повернулась к мужу. —Король и королева умрут под ножом гильотины. Никто не попросит у нас Шарля.
Василий Петрович отшатнулся, словно я ударила его по лицу. Краска мгновенно схлынула с его щек, оставив лишь пепельную бледность.
—Короля и королеву казнят? Это невозможно! — хрипло выдохнул он. — Да, чернь бунтует, но поднять руку на помазанников Божьих... Убить монархов в центре цивилизованной Европы?! Вся коалиция сотрет Париж в порошок!
—Я знаю, что так и будет в следующем году, — твердо, глядя ему прямо в глаза, повторила я.
Это было не просто дурное предчувствие. Это было проклятое, невыносимо тяжелое знание будущего, с которым мне приходилось жить все эти месяцы. Я знала, что ждет монархов. И я знала страшную историческую судьбу настоящего дофина, замученного в башне Тампля сапожником Симоном, если бы мы его не подменили.
Граф Воронцов, один из самых проницательных дипломатов великой империи, растерянно мерил шагами просторную спальню. Мои слова прозвучали для него как безумное, еретическое пророчество, в которое его рациональный ум отказывался верить.
Он резко остановился передо мной, всплеснув руками.
—Невероятно! — воскликнул он жарким шепотом, хватаясь за голову. — Казнят короля... Это противоречит всему мироустройству! Анна,как мне тебя убедить?! Как мне доказать тебе, что мы не можем просто так оставить у себя наследника французского престола?!Кто взойдет на престол Франции?
Он смотрел на меня, ожидая ответа, умоляя вернуть ему здравый смысл. А я лишь упрямо сжала губы, скрестив руки на груди. Я знала правду, и я не собиралась отдавать своего сына. Ни королевам, ни политике, ни истории.
-Бурбонов много!-пожала плечами я.-Принц Орлеанский с сыновьями,да кто угодно.Все равно раньше 1814 года Бурбоны не вернутся...
Повисла тяжелая, звенящая тишина, в которой было слышно лишь шипение догорающей свечи и мерный, глухой шум морского прибоя за окном.
— Тысяча восемьсот четырнадцатого? — медленно, словно пробуя каждую цифру на вкус, повторил Василий Петрович. Его брови сошлись на переносице, а взгляд, еще секунду назад растерянный, внезапно стал острым и цепким, как у ястреба. Перед ним стояла не просто испуганная женщина; перед ним стояла загадка, которую его аналитический ум дипломата не мог проигнорировать. — Откуда такая поразительная точность, Анна? Почему не десятого? Не двадцатого? Откуда этот конкретный год?
Мое сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в самом горле. Я прикусила язык так сильно, что почувствовала солоноватый привкус крови. Я допустила чудовищную, непростительную ошибку. Одно дело — пугать мужа мрачными предчувствиями о судьбе короля, ссылаясь на кровожадность толпы. И совсем другое — выдавать точные исторические даты, которых в этом времени еще просто не существовало.