Удар наносился по всем фронтам. На следующий день,восемнадцатого августа , Собрание упразднило последние остававшиеся во Франции религиозные ордена, которые содержали школы и больницы. Когда Анабель услышала это, она тихо заплакала в углу.
— Они отнимают последнее убежище у сирот и больных, — шептала она. — Господь оставил эту страну.
Ее слова оказались пророческими.Двадцать первого августа Василий Петрович вернулся в нашу пекарню бледнее обычного. Он молча налил себе воды, выпил залпом и посмотрел на нас тяжелым, потемневшим взглядом.
— Трибунал заработал, — глухо произнес он. — Сегодня состоялось первое заседание. По ускоренной процедуре. Роялист Луи Коллено д’Ангремон был признан виновным.
— Его отправили в тюрьму? — с надеждой спросила я.
Граф отрицательно покачал головой. — Его отправили на эшафот. Машина доктора Гильотена сегодня пролила первую политическую кровь. Террор, которого мы так боялись, Анна, официально начался. И теперь нож этой гильотины не остановится, пока не перерубит шею всей Франции.
глава шестидесятая
глава 60. Гильотина-символ революции
Слово «гильотина» гулким эхом отразилось от сырых стен нашей пекарни, и меня внезапно бросило в холодный пот. Память, этот безжалостный художник, мгновенно вырвала меня из убогого настоящего и перенесла на несколько лет назад, в совершенно иной, ныне навсегда утраченный мир.
Я вспомнила один из блестящих светских приемов в роскошном особняке хитроумного епископа Талейрана. Это было еще до падения Бастилии, когда революция казалась лишь модной салонной игрой в свободу. Хрустальные люстры заливали залы мягким светом, в бокалах искрилось шампанское, пахло дорогими духами, а напудренные аристократы вели неспешные философские беседы об идеалах Просвещения.
В центре внимания в тот вечер оказался некий доктор Жозеф Игнас Гильотен — респектабельный врач, депутат, человек с мягким голосом и манерами истинного гуманиста. Он с упоением, почти с поэтическим восторгом рекламировал проект своей новой машины для приведения смертных приговоров в исполнение.
— Это триумф человеколюбия, господа! — вещал доктор, обводя восторженным взглядом изысканное собрание. — Никаких нетрезвых палачей с тупыми топорами, никакой долгой агонии и средневековых пыток на колесе. Тяжелое, скошенное лезвие падает с математической точностью и неотвратимостью закона гравитации. Преступник ничего не успеет ощутить. Мгновенная смерть! Изящный механизм, достойный нашего просвещенного века!
И ему аплодировали. О, как ему тогда аплодировали! Блестящие маркизы, утонченные философы, нежные дамы в шуршащих шелках восхищались этим «гуманным» изобретением. Они цокали языками, хвалили милосердие доктора и поднимали бокалы за научный прогресс, который наконец-то избавит человечество от варварской жестокости.