Он шагнул ко мне, протягивая грязную руку. Мое сердце забилось где-то в горле, но рука, спрятанная в складках плаща, не дрогнула. Я резко выхватила тяжелый английский пистолет, взвела курок и направила дуло прямо в грудь вожаку. Громкий щелчок механизма в тесном переулке прозвучал как удар хлыста.
Грабитель побледнел и отшатнулся. В их глазах вспыхнул первобытный страх перед холодным вороненым металлом. Не сказав больше ни слова, они бросились наутек, растворившись в подворотнях.
Когда я вернулась в пекарню, бледная, но живая, Василий Петрович пришел в неописуемую ярость — не на меня, а на самого себя за то, что отпустил. С того дня порядок был изменен раз и навсегда. За продуктами и новостями в город теперь ходил только граф, пряча лицо под широким капюшоном, а Жозеф, вооруженный двумя саблями и пистолетами, неотлучно охранял нас с Анабель.
А новости, которые муж приносил с городских улиц, становились все мрачнее. Париж стремительно погружался в пучину диктатуры.
Новое правительство теперь возглавлял Жорж Дантон, занявший пост министра юстиции. По его указке муниципалитеты получили неограниченное право арестовывать любых «подозреваемых во враждебности революции», а все роялистские газеты были запрещены. Свобода слова умерла, уступив место свободе доноса.
— Короля больше нет, — тяжело констатировал Василий Петрович вечеромтринадцатого августа , бросая на грубый деревянный стол свежую газету. — Людовик и вся королевская семья переведены в Тампль. Они узники в мрачной средневековой башне, под круглосуточной охраной Коммуны.
Надежды на армию тоже рухнули. Мы узнали, чточетырнадцатого августа маркиз де Лафайет попытался поднять свои войска и повести их на Париж, чтобы спасти монарха. Но солдаты отказались повиноваться генералу. Поняв, что все кончено,девятнадцатого августа герой двух континентов Лафайет покинул свою армию и бежал в изгнание, оставив Францию на растерзание радикалам.
А враг тем временем не дремал. Коалиционная армия пруссаков и австрийцев под командованием герцога Брауншвейгского, усиленная отрядами французских эмигрантов, пересекла границы и неумолимо двигалась на Париж.
Страх перед вторжением толкал революционеров на самые безумные и жестокие шаги.Семнадцатого августа Робеспьер, угрожая Законодательному собранию новым вооруженным восстанием Коммуны, добился своего.
— Они создали Революционный трибунал, — с содроганием рассказывал Жозеф, вернувшись с очередной вылазки на разведку. — Членов этого суда назначает сама Коммуна. Никаких долгих разбирательств, никаких адвокатов. А Собрание доживает последние дни, его заменит Национальный конвент.