Граф поправил тяжелую саблю на поясе и усмехнулся: — Мы с Жозефом в этой форме не привлечем там никакого внимания. Никто не посмотрит дважды на двух «патриотов-гвардейцев», которые ведут куда-то двух «гражданок». Сейчас каждый второй разбойник носит такой мундир.
— Там есть старая заброшенная пекарня у подножия холма, — добавил Жозеф, помогая оцепеневшей Анабель подняться с кровати и накинуть на плечи серую ткань. — Хозяин — старик, который помнит добро. Я когда-то спас его внука от виселицы, когда еще служил в патруле. Там нас никто не будет искать. Для Коммуны Монмартр — это свои люди, они туда не сунутся с обысками.
Сборы заняли меньше минуты. Спрятав тяжелый английский пистолет под плащ, я крепко взяла Анабель за ледяную руку.
Мы вышли из душной мансарды и спустились по скрипучей черной лестнице в сгущающиеся сумерки. Париж встретил нас запахом пороховой гари, паленой шерсти и тревожным, многоголосым гулом. Василий Петрович и Жозеф шли на полшага впереди, грубо надвинув шляпы на глаза, нарочито развязно чеканя шаг.
Их синие мундиры, которые еще вчера были символом порядка, а сегодня стали символом террора Коммуны, теперь служили нам единственным надежным щитом.
Путь на северный холм казался бесконечным. Мы пробирались сквозь беснующиеся толпы, миновали костры, вокруг которых танцевали санкюлоты с насаженными на пики обрывками швейцарских мундиров. И каждый раз, когда кто-то из толпы бросал на нас подозрительный взгляд, синие мундиры и грубый окрик Жозефа магическим образом заставляли эти взгляды скользить мимо. В новом, перевернутом с ног на голову мире, где преступники стали законом, лучшей маскировкой было слиться с их рядами.
Жизнь на Монмартре оказалась суровым испытанием, не имеющим ничего общего с нашим прошлым блестящим бытом. Старая заброшенная пекарня, где приютил нас знакомый Жозефа, пропахла мышами, сыростью и застарелой мучной пылью. Но ее толстые стены и глухой двор, спрятанный в лабиринте кривых улочек, дарили нам хрупкую иллюзию безопасности.
Здесь царили свои, первобытные законы. В этом я убедилась на собственном горьком опыте, когда однажды утром, накинув самый неприметный плащ, рискнула выйти в местную лавку за зеленью и сыром. На обратном пути, в узком проулке между покосившимися заборами, мне преградили дорогу трое. Оборванные, с грязными, недобрыми лицами, они не были похожи на идейных санкюлотов — обычные уличные стервятники, почувствовавшие легкую добычу.
— Эй, гражданочка, — осклабился один из них, поигрывая длинным ножом. — Негоже настоящим патриотам голодать, пока ты полные корзины таскаешь. Делиться надо.