— Да, — тихо ответила я, глядя на свои сцепленные до побеления костяшек пальцы.
— Шарль... — граф вдруг побледнел еще сильнее, осознав весь масштаб нашего поступка. — Если бы мы не вынесли его оттуда... Если бы он остался в Тюильри... О, Господи.
Василий Петрович стремительно пересек комнату, опустился передо мной на колени и уткнулся лицом в мои колени, тяжело, прерывисто дыша. Я гладила его по седеющим волосам. Европа погружалась во мрак, но мальчик, ради которого мы прошли сквозь ад, играл в залитом солнцем саду. И в этот момент я поняла, что никакая история не властна над теми, кого мы любим, если нам хватает смелости бросить ей вызов.
глава восьмидесятая
Глава 80: Черный траур и эпоха паранойи
Весть о том, что голова короля Франции скатилась в корзину с опилками двадцать первого января тысяча семьсот девяносто третьего года, обрушилась на Неаполь не просто как политическая новость. Она обрушилась как библейская катастрофа, разорвавшая надвое само время. Безмятежный, залитый солнцем итальянский рай в одночасье превратился в растревоженный, парализованный ужасом улей.
Первой реакцией двора был абсолютный, парализующий шок, который стремительно перерос в слепую, сокрушительную ярость. Фактический лидер Королевства обеих Сицилий, властная и непреклонная королева Мария Каролина Австрийская, потеряла не просто зятя. Она потеряла часть своего мира. Судьба ее родной сестры, Марии-Антуанетты, запертой в парижской тюрьме, теперь не вызывала никаких иллюзий.
Во дворце воцарился черный, непроницаемый траур. Зеркала были занавешены плотным крепом, балы и театральные представления отменены. Мария Каролина, по свидетельству Василия Петровича, возвращавшегося с дипломатических аудиенций с потемневшим лицом, изменилась до неузнаваемости. Ее горе выковало из нее мстительную фурию.
В знак презрения к убийцам королева публично поклялась отомстить за смерть родственников и издала негласный, но строжайший указ: отныне французский язык, язык Дидро и Вольтера, на котором еще вчера изъяснялся весь просвещенный свет, был назван «монструозным» языком палачей.
Это немедленно отразилось на нашей жизни. В тот же вечер Василий Петрович собрал всю семью в гостиной.
— Ни слова по-французски за пределами этих стен, — жестко, чеканя каждый слог, приказал граф, глядя на Жозефа и Анабель. — И даже здесь, на вилле, при слугах — только итальянский или русский. Одно неосторожное слово, один парижский прононс на улице может стоить вам свободы. Неаполь больше не безопасная гавань.
И он был абсолютно прав. Казнь Людовика XVI навсегда уничтожила надежду на мирное реформирование Южной Италии и запустила цепную реакцию внутреннего террора.