Мы вошли в наш особняк, где пахло чистым воском и покоем. Иллюзии революции окончательно рухнули, оставив после себя лишь липкое чувство брезгливости и жгучее желание оказаться от этого безумного города как можно дальше.
глава двадцать шестая
глава 26. Тюильри
Август тысяча семьсот девяностого года после ливней дышал сыростью и безысходностью. В то утро Василий Петрович вошел в мою комнату с плотной бумагой в руках, украшенной размашистой подписью главнокомандующего Национальной гвардией.
— Наш блистательный маркиз Лафайет соизволил выписать нам пропуск, — с легкой, желчной иронией произнес муж, опуская документ на мой туалетный столик. — И, разумеется, он просил передать тебе самые любезные пожелания, душа моя.
Я брезгливо поморщилась, застегивая пуговицы на глухом, темно-коричневом шерстяном платье.
— Обойдусь без его пожеланий. Куда нам открывает двери эта бумага, Василий Петрович?
— Мы идем в Тюильри, Анна. С официальным визитом сочувствия к Людовику. Или, как его теперь всё чаще с издевкой называют на улицах, к гражданину Капету.
Я замерла, глядя на свое отражение в зеркале. Никаких «пуфов», никаких бриллиантов и пышных фижм. Сегодня мы с графом оделись как состоятельные, но скромные буржуа, чтобы не привлекать внимания парижской черни.
Тюильри. Дворец в самом сердце Парижа, который на протяжении многих десятилетий пустовал, служа пристанищем для пенсионеров двора и пыльных архивов. А теперь он стал резиденцией королей. Вернее, их тюрьмой.
Когда мы подъехали к дворцу, первое, что бросилось в глаза, — это охрана. Здесь больше не было верных швейцарцев или блестящих гвардейцев в белых мундирах. Повсюду, у каждых ворот и на каждом лестничном пролете, стояли солдаты Национальной гвардии в синих мундирах. Это были люди Лафайета. Они подчинялись не монарху, а революционным властям, и их взгляды, бросаемые на редких придворных, были полны небрежного превосходства.
Внутри дворец поражал своим холодом и неуютом. Огромные, гулкие залы, наскоро обставленные привезенной из Версаля мебелью, продувались сквозняками. От стен веяло сыростью и многолетней заброшенностью.
— Боже мой, — прошептала я, плотнее запахивая плащ, пока мы шли по длинной анфиладе. — Здесь же невозможно согреться.
— Семью разместили в страшной спешке после того, как толпа пригнала их из Версаля, — тихо ответил Василий Петрович, опираясь на трость. — Но холод камня — ничто по сравнению с холодом унижения. Смотри.
Он едва заметно кивнул в сторону открытых дверей королевских апартаментов. У самого порога, развалившись на стуле и вытянув ноги, сидел гвардеец с мушкетом. Он даже не подумал встать, когда мы проходили мимо.