Но коллекция вещей меркла перед коллекцией людей.
В главной гостиной нас поджидал личный «гаремчик» нового хозяина жизни. Это были пять разбитных, шумных девиц, которых депутат, очевидно, подобрал в Пале-Рояле или на театральных подмостках бульваров.
Девицы были разодеты так, словно собирались на прием к Марии-Антуанетте. На них были надеты платья из тяжелого, явно с чужого плеча снятого лионского шелка, а декольте и пальцы сверкали чужими фамильными бриллиантами. Однако никакие украшения не могли скрыть их откровенно плебейского прошлого.
Они громко, визгливо хохотали, хлопали депутата Трюбо по плечу, пили шампанское большими глотками и изъяснялись на таком отборном рыночном жаргоне, от которого даже у меня вяли уши.
— Эй, гражданка! — крикнула мне одна из них, пышногрудая блондинка в изумрудном платье, указывая на меня обглоданной куриной ножкой. — Чего ты такая кислая? Выпей с нами за свободу! Трюбо сегодня добрый, он нам еще по браслету обещал!
Я сжала зубы, натянув на лицо самую ледяную улыбку, и взяла предложенный бокал, стараясь не дышать густым ароматом мускуса, исходящим от девиц.
Василий Петрович весь вечер демонстрировал чудеса выдержки. Он вежливо слушал разглагольствования Трюбо о правах человека, филигранно уворачивался от сальных шуточек его «герцогинь» и ни единым мускулом лица не выдал того глубочайшего, брезгливого презрения, которое кипело в его душе.
Спустя два часа этой пытки мы, сославшись на мое нездоровье, поспешили откланяться.
Выйдя на свежий вечерний воздух и плотно закрыв за собой кованые ворота особняка де Субиз, Василий Петрович достал белоснежный батистовый платок и тщательно, с видимым омерзением вытер руки, словно прикоснулся к чему-то гнилому.
— Свобода, равенство, братство, — тихо, с убийственным сарказмом процедил муж, выбрасывая испорченный платок прямо в уличную сточную канаву. — Какая потрясающая, отвратительная комедия.
— Свиньи дорвались до золотого корыта, Василий Петрович, — я с облегчением вдохнула ночной воздух, беря его под руку. — Они прогнали аристократов не ради справедливости. Они просто захотели спать на их кроватях и пить из церковных чаш.Третье сословие стало всем.
— И самое печальное, Аннушка, что эти Трюбо — лишь первая волна, — мрачно отозвался граф, увлекая меня к нашему тихому, темному дому. — Они упиваются награбленным, не понимая, что скоро придут те, кто не носит шелков и не собирает статуи. Придут фанатики, которые с удовольствием отправят на гильотину и этого адвоката, и его размалеванный гарем просто за то, что они посмели разбогатеть.