Толпа искренне верила, что революция на этом окончена. Что теперь настанет золотой век свободы и закона, а король и нация слились в едином порыве. Звучали крики: «Да здравствует нация! Да здравствует король!». Но, глядя на эти восторженные лица, я чувствовала лишь горечь. Я знала, что эта конституционная идиллия — не более чем декорация, за которой уже точат ножи для гильотины.
Наш особняк встретил меня тишиной. Когда запыхавшийся привратник открыл мне дверь, он буквально остолбенел, выронив из рук подсвечник.
— М-мадам?.. — только и смог выдавить он, глядя на меня, как на привидение.
Я не стала дожидаться доклада и сама взбежала по лестнице в кабинет мужа. Распахнув тяжелые дубовые двери, я замерла на пороге.
Василий Петрович стоял у стола, склонившись над какими-то бумагами, а Жозеф, в расстегнутом мундире Национальной гвардии, сидел в кресле, устало потирая виски. При звуке открывающейся двери оба подняли головы.
На несколько секунд в кабинете повисла звенящая, нереальная тишина. Лицо графа побледнело, он моргнул, словно не веря собственным глазам.
— Анна?.. — голос мужа дрогнул, потеряв свою обычную дипломатическую уверенность. — Боже мой... Анна!
Шок мгновенно сменился бурей эмоций. Василий Петрович бросился ко мне, сгреб в охапку и прижал к себе так крепко, что у меня перехватило дыхание. Он целовал мое лицо, волосы, бормоча слова любви и ругая меня за безрассудство одновременно.
— Сумасшедшая... Моя храбрая, безумная девочка, — шептал он, зарываясь лицом в мои запыленные с дороги волосы. — Как ты могла приехать сюда одна?
— Я приехала за вами, — счастливо всхлипнула я, обнимая его за шею. — Там, на юге, так не хватает твоего занудства.
Жозеф, наконец пришедший в себя, подскочил к нам, сияя от радости. — Мадам Анна! Вы живы! Но как? Почему?
Я с улыбкой отстранилась от мужа и, достав из кармана изрядно помятый, но целый сверток, протянула его юноше.
— У меня здесь кое-что есть. Это от Бьянки.
Глаза Жозефа расширились. Он схватил письма дрожащими руками, бережно прижал их к груди, и по лицу молодого офицера, видевшего кровь и бунты парижских улиц, покатились совершенно искренние, мальчишеские слезы.
глава сорок четвертая
Глава 44. Сомнения
Мягкий свет свечей выхватывал из полумрака спальни смятые шелковые простыни. После долгой разлуки, после всех страхов, дорожных тягот и тревог, наша близость была отчаянной, нежной и исцеляющей. Я лежала, положив голову на грудь мужа, и слушала ровный стук его сердца. Его рука ласково перебирала мои разметавшиеся по подушке волосы. За окнами затихал ночной Париж, все еще празднующий принятие Конституции.