Я помню, как к нашей телеге однажды вразвалочку подошел здоровенный, пьяный капрал с сальной улыбкой и потянулся к волосам съежившейся Анабель. Жозеф вырос перед ним словно из-под земли.
— Это моя младшая сестра, — сурово, с металлом в голосе объявил бывший капитан гвардии, наступая на здоровяка. — Она тронулась умом от страха, когда проклятые роялисты сожгли нашу деревню дотла, и с тех пор почти не говорит. Кто к ней притронется, кто хотя бы посмотрит косо — будет иметь дело со мной.
Его тяжелый, немигающий взгляд хищника, два заряженных пистолета, небрежно заткнутых за пояс, и внушительная, угрожающая фигура быстро отбили у капрала и всех остальных солдат желание заигрывать с «немой» девчонкой.«Как же легко люди теперь верят в чудовищные трагедии, — с замиранием сердца думала я, наблюдая эту сцену из-за своего фургона.— Трагедия стала нормой. Жозеф — истинный рыцарь, вынужденный прятать свое благородство под личиной грубого обозника» .
Но Жозеф не мог быть рядом ежесекундно, а я была с головой занята выдачей винных порций, бесконечным подсчетом бочонков и спорами с интендантами. И тогда именно тетушка Мадлен взялась присматривать за Анабель.
Это было удивительное, трогательное зрелище. Старая маркитантка, несмотря на свой грубый нрав, манеру плеваться табаком и браниться как сапожник, относилась к девушке с почти забытой, трепетной материнской нежностью. Когда Анабель замерзала, Мадлен молча накидывала ей на плечи свой суконный плащ. Она тайком таскала для нее сладкие печеные яблоки или припрятанные кусочки твердого сахара, суя их девушке в ладошку. А если кто-то из слишком ретивых солдат, распаленных вином, всё же пытался приблизиться к нашей телеге, Мадлен не тратила слов на предупреждения — она отгоняла наглецов увесистыми, звонкими ударами своего тяжелого железного черпака по спинам, сопровождая это отборнейшими проклятиями.
Постепенно, день за днем, крупная дрожь Анабель унялась. Под надежной защитой стальных мускулов Жозефа и железного черпака старой Мадлен она наконец-то почувствовала себя в безопасности. Однажды я даже увидела, как на ее бледных губах, когда Мадлен рассказывала очередную байку про незадачливого интенданта, впервые за долгие недели мелькнула слабая, робкая улыбка.«Истинное милосердие, — с благодарностью в сердце поняла я,— живет не в проповедях кардиналов и не в декретах философов. Оно живет в огрубевшем сердце старой женщины с трубкой в зубах, делящейся последним куском сахара на обочине войны».
глава шестьдесят пятая
глава 65 Брезентовый рай и монастырские своды