Тетка Мадлен колесила с войсками уже тридцать лет. Она помнила еще славные кампании прошлого короля в Германии и Фландрии, она видела в этой долгой, суровой жизни столько оторванных конечностей, крови, непролазной грязи и мимолетных триумфов, что ее уже ничем, абсолютно ничем нельзя было удивить или напугать.
«Глядя на нее в свете тлеющих костров, — размышляла я, отмеряя винные порции в подставленные солдатские кружки,— я понимаю, что передо мной истинное лицо Франции. Не напудренные, изнеженные маркизы в версальских кулуарах и не кровожадные, брызжущие слюной трибуны вроде Робеспьера или Марата. Настоящая Франция — это вот эта несгибаемая, грубая, выносливая женщина, способная спать на голой земле и смеяться в лицо смерти» .
Мадлен рассказывала мне, как одно время попыталась осесть и зажить «как нормальные люди». Она накопила немного монет и открыла свою собственную небольшую лавку бакалеи на знаменитом рынке Ле-Аль в Париже. Ей казалось, что впереди спокойная старость среди запахов сыра и копченых колбас. Но грянула революция. Безумная инфляция, сумасшедшие цены, нехватка хлеба и стремительно обесценивающиеся бумажные ассигнаты, которые новая власть печатала тоннами, пустили ее по миру быстрее, чем любой вражеский набег.
«Революция пожирает не только аристократов в бархатных камзолах, — с горькой усмешкой думала я, слушая ее хриплый голос.— Она безжалостно растоптала и тех самых простых людей, которых клялась защищать. Мы потеряли дворцы и титулы, а Мадлен потеряла свой честный кусок хлеба» .
Разорившись в пух и прах, едва не растерзанная голодной толпой за то, что подняла цену на фасоль, старая маркитантка плюнула на иллюзорную гражданскую жизнь. Она достала из сундука, стряхнула пыль со своего старого сержантского мундира и снова пошла в армию — туда, где всё было ей до боли знакомо, честно и кристально понятно. Где друг был другом, а враг стоял в форме другого цвета.
Мадлен знала тысячи баек, невероятных солдатских историй и таких непристойных, откровенных анекдотов, от которых у меня поначалу горели уши. Она щедро делилась ими на привалах, перекрывая своим хриплым, раскатистым хохотом свист осеннего ветра. Мы быстро нашли общий язык, и эта суровая, сквернословящая женщина мигом стала моей лучшей, самой преданной подругой в батальоне.
Она же стала моим главным спасением в заботах об Анабель. Девушка, от природы хрупкая, как фарфоровая статуэтка, была насмерть перепугана грубостью походной жизни. На фоне серой грязи и грубых лиц солдат ее бледность и огромные, полные ужаса глаза казались чем-то инородным. Поначалу ее взял под свое жесткое крыло Жозеф.