Вскоре мои кулинарные таланты, а главное — поведение, заметило и батальонное начальство. Однажды вечером, когда небо над лагерем налилось свинцовой синевой, а ветер срывал последние листья с деревьев, капитан Жавур лично подошел к моему костру. Он молча зачерпнул гуляша, медленно прожевал, а затем внимательно, изучающе оглядел мое перепачканное, но абсолютно спокойное, невозмутимое лицо. Я не стала ни заискивающе хихикать, как другие маркитантки, ни прятать глаз. Я встретила его колючий взгляд с холодным достоинством.
Жавур был умен. Он быстро оценил не только мою добротную стряпню, но и мой трезвый ум, рассудительность и некую внутреннюю стать, разительно отличавшую меня от большинства крикливых, вечно пьяных обозных девиц. На следующее же утро капитан принял неожиданное решение.
Своим личным приказом перед строем он назначил меня заведовать самым ценным, стратегически важным имуществом нашего батальона — тяжелым крытым фургоном с дубовыми бочонками водки и вина. Это была должность, требовавшая не только физической выносливости, но абсолютной честности и стальной твердости характера, ведь алкоголь на войне ценился дороже золота. Это назначение мгновенно возвысило меня в негласной обозной иерархии.«Графиня Воронцова — хранительница республиканского спирта, — усмехнулась я про себя, принимая из рук Жавура новенький синий суконный мундир —Что ж, пусть так. Если ключи от этих бочек станут ключами к нашему спасению, я буду защищать их ценой своей жизни».
глава шестьдесят четвертая
глава 64.
Глава 3: Тетушка Мадлен и «младшая сестра»
Именно у тяжелого винного фургона, под низким, нависшим небом цвета старого, окислившегося свинца, я близко сошлась с самым колоритным персонажем нашего обоза. Ветер гнал по раскисшим, изуродованным артиллерией полям сухие, мертвые листья, закручивая их в зловещие воронки. Воздух был пропитан мелкой, колючей изморосью, запахом гниющей стерни и резким духом дубовых бочек с дешевым солдатским вином. И в центре этого мрачного пейзажа, словно неотъемлемая часть самой войны, всегда возвышалась старая маркитантка Мадлен.
Это была невероятно жилистая, просоленная холодными ветрами, залитая дождями и прокопченная пороховым дымом тетка лет пятидесяти. Ее лицо, испещренное глубокими морщинами, напоминало старую, затертую военную карту, на которой время оставило свои безжалостные отметины. Она неизменно носила старый, потертый на локтях мужской сержантский мундир, наброшенный прямо поверх заляпанного грязью грубого женского платья. Из-под выцветшего чепца выбивались жесткие седые пряди. Мадлен почти никогда не выпускала из зубов короткую, почерневшую от времени трубку, источавшую едкий дым дешевого табака, а в ее мозолистой, похожей на узловатый дубовый корень руке всегда каким-то чудом оказывалась жестяная кружка с терпким вином.