Жозеф, не дожидаясь кучера, вышиб дверцу плечом и выпрыгнул из кареты первым. Он поймал свою жену в объятия прямо на гравийной дорожке, и они замерли, судорожно, до хруста в пальцах вцепившись друг в друга. Бьянка рыдала в голос, уткнувшись лицом в сукно его дорожного сюртука, ее плечи ходили ходуном. А бывший капитан гвардии, человек с железными нервами, хладнокровно прошедший сквозь парижский ад, марши Коммуны и ежесекундный смертельный страх, стоял на коленях в пыли. Он лишь беззвучно, дрожащей рукой гладил ее по разметавшимся волосам, пряча собственное залитое слезами лицо у нее на плече.«Мы сдержали слово, — пронеслось у меня в голове, пока я смотрела на них сквозь пелену собственных слез.— Мы вернули его живым».
Следом за матерью на террасу робкой стайкой высыпали дети. Темноволосый мальчуган, успевший заметно подрасти и вытянуться за это страшное лето, и крошечная девочка, крепко державшаяся за край рубашки брата. Жозеф оторвался от Бьянки, опустился прямо на землю и сгреб в огромную охапку всю свою семью — плачущую жену, сына и дочь. Они слились в один неразделимый клубок бесконечного, отчаянного счастья, целуя друг друга в мокрые щеки, путаясь в словах и не в силах разжать эти исцеляющие объятия.
Я медленно, словно во сне, спустилась по железным ступенькам кареты, тяжело опираясь на подставленную руку Василия Петровича. Мои ноги казались ватными, а дыхание перехватило так, что потемнело в глазах.
На пороге виллы, в накрахмаленной светлой рубашечке и коротких штанишках, стоял Шарль. Мой маленький, мой родной Шарль. За эти бесконечные, выжженные страхом месяцы разлуки он невероятно вытянулся, потеряв младенческую пухлость щек. Его непослушные светлые кудри вились на теплом неаполитанском ветру, золотцем вспыхивая на солнце.
Мое сердце остановилось. Секунду, показавшуюся мне жестокой пыткой, он напряженно вглядывался в мое лицо. В его больших, серьезных глазах читалось смятение. Он словно пытался найти, узнать ту нарядную, смеющуюся графиню из своих детских воспоминаний в этой измученной долгой дорогой, постаревшей женщине в простом, запыленном платье, с тенями залегшими под глазами.«Господи, неужели он забыл меня? Неужели я стала для него чужой?» — в панике подумала я, боясь сделать даже шаг навстречу.
А затем облако сомнений рассеялось. Его лицо озарилось чистым, безусловным восторгом, от которого ком подкатил к моему горлу.
— Мама! — звонко, словно серебряный колокольчик, зазвенел над притихшей террасой его тонкий, захлебывающийся от счастья голосок.
Он сорвался с места и со всех ног бросился ко мне, раскинув руки. Я упала на колени прямо на острый гравий, не чувствуя боли, распахивая объятия навстречу, и Шарль с разбегу врезался в меня. Он крепко-крепко обвил мою шею своими маленькими, горячими ручками, зарываясь носом мне в плечо.