В тот промозглый вторник я совершила роковую ошибку.
Василий Петрович, чья простуда, подхваченная на сквозняках нашего особняка, перешла в затяжной кашель, остался дома. Мне же необходимо было забрать у нашего доверенного ювелира на правом берегу Сены партию ограненных бриллиантов — мы переводили в камни последние наличные ливры, готовясь к побегу из Франции.
Я поехала в неприметном темном экипаже, взяв с собой лишь Архипа на козлах. Мы благополучно забрали камни, которые я спрятала в потайной карман нижней юбки, и двинулись обратно.
Но на обратном пути удача нам изменила. На улице Сент-Антуан дорогу перегородила рухнувшая телега с дровами. Архип, чертыхнувшись, свернул в лабиринт узких, кривых переулков Сент-Антуанского предместья, надеясь выехать к мосту. Это был самый нищий, самый радикальный рабочий квартал Парижа — сердце санкюлотов.
Экипаж тяжело переваливался по грязной брусчатке. Внезапно кони всрапнули. Карета резко дернулась и встала.
Я приоткрыла занавеску. Дорогу нам преградила группа людей. Их было человек тридцать: подмастерья в грязных холщовых куртках, женщины с впалыми щеками и злыми глазами, оборванные подростки. Они возвращались с какой-то сходки, возбужденные и пьяные то ли от дешевого вина, то ли от собственных лозунгов.
Сначала они просто остановились, рассматривая экипаж. Наша карета не имела гербов, но качество лака, рессоры и породистые лошади безошибочно выдавали в нас «аристократов».
— Смотрите-ка! — хрипло крикнул здоровенный мужчина с рябым лицом, указывая на нас грязным пальцем. — Пока мы дохнем с голоду, эти кровопийцы катаются в бархате!
Толпа глухо, угрожающе заворчала и качнулась в нашу сторону.
— Дорогу! Расступись, рвань! — рявкнул с козел Архип, щелкнув кнутом над их головами.
Это было искрой. В ответ в карету полетели комья грязи и камни.
— Бей приспешников австриячки! На фонарь их! — истошно завизжала какая-то женщина.
В следующее мгновение толпа хлынула на нас. Лошади дико заржали, когда кто-то повис на уздцах. Я увидела, как Архип, взревев раненым медведем, встал в полный рост и ударил рукоятью кнута сунувшегося к нему парня, но тут же несколько пар рук вцепились в его суконный кафтан и сбросили нашего могучего камердинера на мостовую. Началась свалка.
Мое сердце превратилось в кусок льда. Мой внутренний житель цивилизованного двадцать первого века мгновенно исчез, уступив место первобытному инстинкту выживания.
Раздался оглушительный звон. Тяжелый булыжник вдребезги разбил стекло дверцы. Осколки дождем брызнули мне на подол пелисса.