Осознание того, что прямо сейчас в Тюильри какой-то чужой ребенок играет роль наследника престола, обреченного на смерть в Тампле, ударило меня под дых. Меня охватил такой жгучий порыв, что я вскочила с кресла. Если бы не здравый смысл, я бы немедленно приказала седлать лошадей и помчалась бы обратно, к берегам Франции, в этот кровавый, закипающий Париж, чтобы вытащить оттуда своего мужа и разгадать эту дворцовую тайну.
Но в этот момент с лужайки донесся звонкий, счастливый детский смех.
Я подошла к балюстраде. Там, внизу, маленький Шарль Бурбон, которого мы теперь называли просто нашим принцем, увлеченно гонял наглых итальянских голубей. На его щеках играл здоровый южный румянец, а в глазах не было ни капли страха. Я смотрела на спасенного ребенка, и мой порыв вернуться в Париж медленно угас. Мое место было здесь. Мой долг — защищать ту жизнь, которую мы уже спасли.
К тому же, Неаполь требовал моего постоянного присутствия.
В марте случилось долгожданное чудо: Бьянка разрешилась от бремени. Юная баронесса подарила нашему секретарю Жозефу невероятно красивую, здоровую девочку с огромными темными глазами, в которых безошибочно угадывалась итальянская порода.
Мы с Шарлем навещали их особняк на нашей улице почти каждый день. Пятилетний мальчик, лишенный нормального детства в золотой клетке Версаля, приходил в абсолютный восторг от младенца. Он мог часами тихо сидеть у колыбели, серьезно и ответственно покачивая ее, пока мы с Бьянкой пили кофе и обсуждали проблемы младенцев.
Шарля вообще полюбили все обитатели нашего дома. Настасья пекла для него особые сладкие пирожки, Архип вырезал ему деревянных лошадок, а горничные готовы были носить его на руках.
Единственным существом на вилле, которое категорически отказывалось признавать авторитет юного принца, был кот Персик.
Подарок Василия Петровича изрядно подрос, превратившись в огромное, пушистое и невероятно своенравное белое существо. Персик искренне считал себя полноправным хозяином Неаполя и терпеть не мог, когда его пытались тискать или наряжать. Периодически кот бунтовал: он вырывался из объятий мальчика, возмущенно шипел и пускал в ход когти.
Шарль, к его чести, переносил эти нападения с истинно бурбоновским стоицизмом. Он ни разу не заплакал и не побежал жаловаться, лишь упрямо поджимал губы и прятал поцарапанные пальцы за спину. В конце концов, ребенок, переживший штыки Национальной гвардии под своими окнами, явно не собирался пасовать перед каким-то персидским котом.
Но мое терпение оказалось не таким безграничным.