В нашем особняке воцарилась тишина, которая была для меня страшнее любого крика. Тишина, в которой слышалось лишь тяжелое, свистящее дыхание Василия Петровича за закрытыми дверями спальни.
Кризис миновал, но болезнь не отпускала. Граф Воронцов, человек, привыкший к кавалерийским атакам и дипломатическим дуэлям, теперь с трудом мог подняться с кровати, чтобы просто выпить чашку бульона. Но в его глазах, когда он смотрел на меня, горел тот же холодный, стальной огонь.
— Анна... — хрипел он, сжимая мою руку. — Ты — единственная стена, которая у нас осталась. Никого не впускай. Никаких «друзей» дома. Мы «заняты», мы «в отъезде», мы «болеем корью». Считай наш дом бункером.
Я кивала, прикладывая холодный компресс к его горячему лбу. Я поняла главное: теперь я не просто графиня. Я — управляющий, интендант, казначей и начальник личной охраны в одном лице. Мой «аналитический ум» из двадцать первого века включился на полную мощность, отсекая панику и оставляя лишь холодный расчет.
Первым делом я провела жесткий аудит. Мы пересмотрели все наши резервы. Золото — в сундуки с двойным дном, которые я велела Архипу вмуровать в стену в подвале. Фамильное серебро — в ящики, замаскированные под провизию. Я составила график дежурств для наших преданных людей, вооружив их не только старыми пистолетами, но и четкими инструкциями: кто именно имеет право стучать в ворота и что отвечать на «неудобные» вопросы.
Париж снаружи бурлил. Революция начала пожирать своих детей, комитеты и секции множились, как грибы после дождя. К нам то и дело пытались заглянуть «на огонек» представители новых местных властей — люди с горящими глазами и грязными кокардами, искавшие то «врагов нации», то пожертвования на нужды бедняков.
Один такой визит я запомнила особенно хорошо. На пороге стоял приземистый делегат в красном колпаке, окруженный двумя вооруженными пиками «патриотами».
— Гражданин Воронцов! — пролаял он, размахивая бумагой с печатью. — Секция требует личного присутствия графа для разъяснения его связей с австрийским двором!
Я вышла к ним в строгом, темном платье, с безупречно прямой спиной и холодным, высокомерным выражением лица, которое так успешно переняла у Екатерины Алексеевны.
— Граф болен, гражданин, — мой голос был ровным, почти равнодушным. — У него «злокачественная лихорадка», крайне заразная. Вы хотите войти в его спальню и унести заразу в свою Секцию? Или, быть может, вы хотите, чтобы я лично проводила вас к нему, и через два дня весь ваш комитет слег с той же болезнью?
Делегат отшатнулся. В революционном Париже страх перед эпидемиями был почти таким же сильным, как страх перед гильотиной. Я видела, как он нервно поправляет перевязь, явно не горя желанием проверять мою искренность.