Демулен распорядился. Его люди быстро организовали кольцо вокруг нас, оттесняя недовольно ворчащую, но не смеющую перечить толпу. Архип, прихрамывая, выпряг лошадей, и мы медленно, в окружении революционного патруля, двинулись прочь из Сент-Антуанского предместья.
Путь до Сен-Жерменского предместья казался бесконечным. Я шла, опираясь на руку Архипа, чувствуя, как каждый шаг отдается болью в ушибленных коленях. Камиль Демулен шел рядом, нервно оглядываясь по сторонам.
Всю дорогу он пытался оправдаться. Он говорил о высоких идеалах Революции, о необходимости временных эксцессов, о том, что скоро Национальное собрание наведет порядок и накормит народ. Он произносил длинные, красивые монологи о свободе и равенстве.
Я молчала. Я слушала его экзальтированную речь и думала о том, что этот блестящий, искренний идеалист совершенно не понимает, какую кровавую мясорубку он запустил. Он верил, что управляет процессом, в то время как процесс уже пожирал его изнутри.
Когда мы наконец подошли к кованым воротам нашего особняка, я остановилась.
— Месье Демулен, — я сняла с плеч его грязный сюртук и протянула ему. — Вы спасли мне сегодня жизнь. Я этого не забуду. Вы благородный человек, Камиль.
Он взял сюртук, его лицо вспыхнуло от моей похвалы.
— Это мой д-д-долг, мадам. Долг каждого патриота — защищать невинных.
Я горько, безжалостно усмехнулась.
— Патриотизм здесь ни при чем, мой юный друг. Вы защитили меня потому, что вы еще помните, что такое честь. Но посмотрите вокруг, — я обвела рукой темнеющие, неспокойные улицы Парижа. — Ваши «патриоты» сегодня пытались растерзать меня за бархатное платье. Скоро они начнут рвать друг друга за кусок хлеба или за неосторожное слово.
Я подошла к нему ближе и посмотрела прямо в глаза.
— Берегите себя, Камиль. Вы слишком хороши для той плахи, которую сами же сейчас строите. Не верьте толпе. Она не умеет быть благодарной.
Он отшатнулся, словно от пощечины. Мой цинизм, моя ледяная констатация фактов пугали его до дрожи. Он хотел возразить, начать снова защищать свои идеалы, но я не дала ему этого сделать.
— Прощайте, месье Демулен.
Я развернулась и, поддерживаемая Архипом, вошла в ворота особняка.
На пороге дома нас уже ждал Василий Петрович. Лицо графа, всегда невозмутимое, было белым как мел. Увидев мой растерзанный вид, ссадины и кровь на лице Архипа, он бросился ко мне.
— Анна! Боже Всемогущий! — он подхватил меня на руки, как пушинку. — Что случилось?! Архип!
— Напали, Ваше Сиятельство. В предместье Сент-Антуан, — хрипло доложил камердинер, вытирая окровавленный рот. — Если бы не этот... газетчик ихний, заика... разорвали бы матушку-графиню.